гороскоп по дате рождения и году рождения имени и гороскоп совместимости она-телец он-лев гороскопы 2016 гороскоп от павла глобы крыса 2016 мой любовный посмотреть больше здесь гороскоп совместимости рака и козерога гороскоп 2016г гороскоп здоровья на 2016 козерог по этой ссылке гороскоп для рака года петуха совместимость любовный гороскоп телец овен на 2016 год персональный гороскоп на 2016г бесплатно гороскоп на сегодня и завтра дева гороскоп овен женщина любовный козерог самый гороскоп совместимости гороскоп гороскоп на сегодня лев в журнале нажмите чтобы увидеть больше гороскопы на сегодня для близнеца и весов гороскоп любовный близнецы на 2016 год гороскоп совместимость гороскоп козерога для детей мальчик гороскоп год гороскоп совместимость в сексе гороскоп 2016 гороскоп рака перейти гороскоп гороскоп восточный гороскоп водолей 2016 гороскоп для близнецов на любовь читать полностью гороскоп год обезьяны козерог сексуальный гороскоп дева женщина гороскоп козерога дракона на 2016 год гороскоп гороскоп на 2016 год скорпион козерог по этому адресу взято отсюда гороскоп скорпион собака мужчина ссылка на продолжение читать полностью по этому адресу журнал оракул гороскоп на весь 2016 год гороскоп совместимости по ссылке гороскоп дева персональный гороскоп на 2016 год козерог гороскоп по этой ссылке гороскоп мужчина телец змея гороскоп посетить страницу источник на этой странице характер близнецов по гороскопу гороскоп козерога на 2016г гороскоп совместимости женщины тельца и мужчины-льва гороскоп совместимости близнецы весы гороскоп на 2016 близнецы женщина гороскоп лев совместимость телец-мужчина лев-женщина гороскоп мужчина - дева женщина дева читать далее источник статьи гороскоп весы на сегодня любовный гороскоп любовный по дате рождения гороскоп рак рожденный в год обезьяны гороскоп овен гороскоп совместимости любви дева и лев гороскоп на 2016 рак коза совместимость ваш персональный гороскоп по дате рождения и году рождения имени и гороскоп от павла глобы на 2017 год по знакам кто подходит водолеем по гороскопу
 
пошли голубя главная  
вести с туманов
 
песни
 
нибелунги-музыканты
 
рассказы нибелунгов
 
гостевая книга
 

сказки

  миниатюры   рассказы  
   
 

О звонаре и художнике
О кобеле Дениске
О звездном смотрителе
О роли пука на романтическом свидании
О сексе на белом рояле
О бегстве и возвращении
О глазах ангела
О человеке и русалке
О флюидной асексуальности
О часовщике Иваныче
О пересечении судеб
О Галатее Василике
О Валеркиных ивах
Про оборотня Гришу («готишная» новогодняя бармалейская быль)
Про Тимину любовь
Об откровении Абду
Про тату-мастера

   
     
   

О человеке и русалке (из летнеморскогоромантичного)

Люблю очень рано выползти из палатки, ежась, натянуть мокрые плавки и в несколько прыжков преодолеть расстояние до кромки сонного отлива.  Люблю нырнуть сразу, и плыть пока хватает дыхания у самого дна, вспоминая себя китом... Люблю не закрывать глаз и видеть заблюренные очертания под собой и вокруг... Люблю сделать вдох и удовлетворенно отметить те много метров, на которые отдалился берег... А потом плыть кролем, так быстро насколько это возможно... И чувствовать себя свежим и сильным, быстрым и гибким... А потом, уже почти задохнувшись, перейти на брасс... И уже долго долго... размеренно грести руками и ногами и немного волноваться от темнеющей внизу глубины... но плыть и плыть... все дальше и дальше...

В то утро я уже собирался поворачивать к берегу, но вдруг увидел, что кто-то забрался дальше меня. Смириться с этим - ни за что!!! Поддал темпу и стал нагонять колеблющуюся в легкой зыби точку... Примерно через 10 минут погони я увидел очертания полупогруженного в воду тела, лежащего на спине...и понял, что тело определенно женское,  снабженное на голове длиннющими волосами и красивым безмятежным профилем, устремленным в пока еще туманные небеса. Потом я заметил, что у тела напрочь отсутствует купальник, но все выгоды его отсутствия закрывала вышеописанная растительность... Подплывал к телу я довольно шумно и, как мне казалось, тактично,  но на расстоянии руки, лежащие формы вдруг приняли вертикальное положение и на меня серьезно уставились два синих глаза...Вернее ока… А еще точнее, два прекрасных аквариума с ресницами.  От неожиданности я поперхнулся и стограммовая порция соленой воды мучительно и тошнительно ушла в меня.
- Вам тут помощь не нужна? - прохрипел я, пытаясь сделать вид, что морская вода это нектар.
- а Вам? - ее голос был настолько красив и наполнен какой-то нереальной реверберацией, что спазмы в желудке прекратились, и я обрел дополнительную невесомость. Через мгновение я понял, что никогда в жизни не смогу от нее уплыть... что ни один шторм не отцепит меня от ее волос, цвета сверкающей платины, что я сейчас расплачусь при виде ее полускрытой груди… Я в жизни не видел ничего более влекущего, более совершенного, более эталонного… Это был «пёфект».  И у меня прогрессировало дежавю при виде фосфорицирующих  контуров подводной части этого чуда.
- Я кажется знаю, кто вы. Вы дочь морского царя – сказал я.
- Нет – она засмеялась, и меня окатило звоном серебряных колокольчиков. – я его внучатая племянница.
И я как то сразу поверил. И тут же застеснялся спросить…
- Волнуетесь по поводу хвоста? – опять колокольчиково рассмеялась она.
- Нет. – Мне и вправду было все равно. Я бы простил ей даже  щупальца гигантского кальмара.
- Это точно ничего не меняет? – лукаво спросила она.
- Нет – твердо повторил я – но все равно хотелось бы посмотреть!
- Ну, хорошо – ее аквариумы засверкали еще больше – Внимание! Момент истины!
И она скрылась под водой. Сердце забилось с силой папуасского тамтама. И уже не дышалось почти… как взметнулись передо мной две стрункой вытянутые загорелые конечности. Это были ноги. Настоящие красивые женские ноги. Такие, что я, обалдевший, на миг забыл про глаза. Потом ноги вертикально как перископ плавно ушли под поверхность и на их месте опять засветились аквариумы с волосами и еще грудь, которая своей недосказанностью забавлялась с моим артериальным давлением.
- Ну как?
- Нет слов – кстати, их действительно не было. Под воздействием продемонстрированных элементов синхронного плавания я полностью лишился словогенерации.
- Поплаваем? – она игриво кивнула в сторону горизонта.
Я уже понял, что догнать мне ее не светит, но мужественно согласился. Она преодолела первые десять метров за пару секунд… причем как то легко, скользяще. Я, конечно, тоже попытался изобразить из себя морского котика, но вышло нескоординировано и тухло. Я затосковал, провожая взглядом улетающие от меня стремительно эротичные линии.
- А как вас зовут? Забыл спросить… - крикнул я, еще пытаясь держать темп.
Она махнула рукой и исчезла. Через несколько мгновений платиноволосая наяда вынырнула почти вплотную со мной… настолько близко, что я, потеряв всякое представление о культуре общения, полез обниматься. Она не сопротивлялась и дала себя коснуться. И я, оглушаемый внутренними тамтамами уже прицелился в розовоперламутровые губы… Но губы со всем остальным также неожиданно скрылись под водой…

А потом меня ударила судорога… схватило сначала в левой икре, а через секунду в правой. А Ее не было. Я беспомощно озирался. До берега было километра полтора. И как- то стало ясно, что надо закричать – «Помогите!!! Тону!!!» Я стал щипать свои ноги и постарался вспомнить все хорошее, что я сделал в жизни. Но виделось только плохое. И еще немного синих только что исчезнувших глаз. И стало жалко себя. И я рот открыл и закрыл на выдохе и получилось – МА-МА…
И тут  почувствовал, что кто-то гладит мне голени, и ноги мои освобождаются от боли, а кровь от страха… и рядом возникла Она, крепко обняла и шепнула на ушко… ласково…
- Все хорошо! Плыви домой!
И я от этой близкой близости всплакнул почти, и растерял все свои понты мужские, и что- то совсем несовершеннолетнее спросило через меня:
- А ты? Как же ты?
Заискрились синие аквариумы, и голос с прозрачным эхом окутал:
- А я дома.
И на горизонте наконец стало ясно, и веселое солнце позитивно облучило воду. И тело вновь стало сильным… И в досягаемой дали прочертился берег. И где-то рядом раздался тихий всплеск…

Домой…

2007

О флюидной асексуальности

Сижу в приличном месте, никого не трогаю, наслаждаюсь коктейлем и собственной, не понять откуда выплывшей позитивностью, деликатно обозреваю окрестности... За соседним столиком пара. Она - «вся такая блин такая вот такая» (правда доступен был только вид сзади) и он - безвременно или не вовремя потухший вулкан страстей. Они сидели, молчали и тоже пялились по сторонам. Потом этот иссякший источник лавы обратил внимание на меня и что-то шепнул своей подруге. Она - «вся такая блин такая вот такая»- обернулась... и эх... оказалось, что для ее характеристики можно оставить только одно слово - «блин».

Они как-то странно на меня посмотрели, а потом этот экс-Везувий хватает свои недоеденные десерты и с подругой за мой столик. Я вежливо подвинулся и приготовился слушать, ибо пребывал в созерцательно-мирном настроении и был готов даже к теософским разговорам.

- Молодой человек, вы извините, можно с вами поговорить? - начал с ходу этот забытый Кракатау. Его подруга улыбнулась, и мне слегка взгрустнулось.
- Конечно,- говорю, - ради бога!
- У нас к вам интимный вопрос... - вкрадчиво продолжал притушенный об стену Фудзи - (в этом месте я заинтересованно поперхнулся коктейлем) - у вас давно был секс?
Картины группового порно немедленно вторглись в мое сознание, я представил себя в компании этих двух, и пристрастно пригляделся к девушке... Прилив тестостерона к первичным половым признакам так и не последовал.
- А почему вас это, простите, интересует? - осторожно ответил я.
- Понимаете, это сложно объяснить... В общем, мы с Таней не занимаемся сексом уже целый год, хотя живем вместе и даже спим в одной кровати. (тут я, покосясь на девушку, понимающе вздохнул). Мы открыли для себя спектр совершенно новых ощущений. Это сложно объяснить... в общем сейчас между нами происходит обмен на каком то флюидном уровне.
Я вежливо ждал продолжения, но уже понял, что групповуху мне предлагать сегодня не будут.
- В общем, мы активисты движения асексуалов. - подытожил задавленный углекислой пеной св.Лаврентий и замолчал.
Честно говоря, я слегка афигел. Ну едрит через спину и сбоку... я то думал, что я еще могу сойти за настоящего мачо (по крайней мере если сильно не приглядываться и в полумраке кафе), что по крайней мере видно, что я еще могу тряхнуть стариной и всем остальным, что может потребоваться для того чтобы тряхнуть. Что общего между мной - возмущенно думал я - и этим олицетворением простаты, приговоренной к суициду??!!!
- И что?? - зловеще вырвалось у меня - вы подумали что у меня тоже не было секса целый год?
- Понимаете это сложно объяснить... Но нам показалось... в общем, нам показалось, что мы сможем вас заинтересовать... понимаете... это сложно объяснить... но флюиды гораздо важнее тупого секса... - лепетал этот признак Этны.
- Я эксперт по флюидам. Я доктор наук по флюидам. Я могу вас так залечить по флюидам, что вы перестанете ими обмениваться до конца дней - возмущенно рокотал мой голос и тут чувствую... нога девушки под столом что то стала об мою джинсу тереться... во блин думаю, попал... кричу официантке - счет пожалуйста!!!
- Да вы поймите - неожиданно нежно признесла девушка...- мы ж вас не собираемся в свою веру обращать (джинса  начала как-то подло теплеть) - мы просто увидели в вас понимающего... можно сказать, тонко чувствующего человека. Вы случайно не врач?
- Я быший гинеколог, пластический хирург и бикини-дизайнер - вякнул я, не в силах избежать трения ее ноги.
- Вот и скажите как гинеколог, вы же понимаете как полезно воздержание... (блин, ну прям Шарон Стоун на допросе в комнате кривых зеркал)
- А вы помните, что сказал наш президент по поводу второго ребенка??! (вот спиз...нул, так спиз...нул) - 250 тыщ дает. А вы о воздержании говорите. Кто рожать будет? - я наполнялся искусственным возмущением и кровью в джинсе.
- Ну демография она с любовью пересекается, но не прямо - опять подала голос оскопленная Ключевская Сопка...
И тут официантка принесла счет... Я почти мгновенно сунул в папочку деньги и встал из за стола.
- Приятно было увидеть, поговорить...
И пошел к выходу, поправляя джинсы и ожидая ржанье за своей спиной... Но было тихо... и непонятно, что же это такое было... Я вышел из кафе в весну... вдохнул солнце, и захотелось любви, многообразного секса, и вообще каких то здоровых оргий. А удивленные, было проснувшиеся флюиды, опять уснули. Надолго. До осени. Не той, которая наступит после лета, а до какой-нибудь другой.  

2007

О часовщике Иваныче

Только голоса, руки и часы. За маленьким окошком, над несвежей вывеской с надписью «Ремонт часов». Почти 20 лет.

Саша Иваныч любил свою работу. И люди тянулись к нему, потому что знали – он сделает. По хронометрам, побывавшим в руках у Саши Иваныча, можно было сверять куранты, и даже китайские «роллексы»,  после инициации мастера, тикали так же солидно как и их швейцарские тезки. Саша Иваныч определял диагноз с первого взгляда. А люди говорили ненужные слова – все эти «ой упало», «спешат», « не заводятся»… Они не догадывались, что прежде чем он отвинчивал крышку с корпуса, история болезни содержательным диафильмом уже транслировалась в той части его мозга, которая отвечала за профессиональные знания…

- Иваныч, а пошли что ли, подымим!

Инициатором регулярного задымления легких обычно выступал сосед по сфере услуг – сапожных дел мастер Сергеич, парализованный ниже пояса ветеран неизвестной войны.

- А пошли! – Саша Иваныч снял лупу и потянулся на стуле – Сейчас погоди, выкачу тебя из твоего башмачного царства.
Их кабинки разделяла фанерная дверца. Саша взялся за поручни инвалидного кресла и оттранспортировал соседа во внутренний дворик.
- А знаешь, Иваныч, сегодня день особенный. – уютно затягиваясь начал Николай Сергеевич.-  Вот никому бы не сказал, а тебе расскажу…
Часовщик уселся рядом на скамейку и расслабленно закурил. Солнце, похожее на яркофлюресцентный циферблат, показывало половину второго.

- Пришла сегодня ко мне женщина… Девушка. Молодая, лет 25. Проблемка на копейку – набойки на босоножках сменить. И спрашивает – а вы быстро управитесь? Можно я здесь подожду? Ну мне что, жалко что ли?  Села она на мой топчан для гостей, ждет. Короткая юбка, ноги голые, босиком… сидит на меня поглядывает. А работы то на пять минут. И знаешь, Иваныч, захотелось мне внезапно, чтоб она вот так всю жизнь просидела и на меня глядела. Такая вот голоногая, красивая. Сердце аж защемило. Не поверишь, полчаса набойки менял. А потом говорю – тут у вас, замочек подправить бы надобно. Это лучше на ноге сделать. Ну, она берет и тут же свою правую мне на верстак ставит. Я обомлел просто. Надеваю ей босоножку…- в этом месте Сергеич сделал мегазатяжку и закрыл глаза – и коснулся ее кожи, ее пальцев, ее щиколотки. Меня словно током ударило. Я эту несчастную застежку минут пять застегнуть не мог. И она стояла и терпела. Не было в ней такого, мол, уйди урод старый, извращенец. Видно поняла все. Что значит для меня это касание. Понимаешь, у меня там не работает ни хрена… - Он махнул рукой на все, что означало «ниже пояса» - Воспоминание одно. Но мне кажется, это было мое самое большое эротическое переживание за всю жизнь. До сих пор на руках ощущение этой кожи… Такая она знаешь, гладкая, волнующая...

- А дальше то что? – Саша Иваныч вдруг понял, что сигарета давно потухла, и что в висках стучит громко, и что он почти забыл про проблемную ось маятника на заболевшем «Полете».

- А что дальше… Ничего. – как-то сразу потускнел Сергеич. – Расплатилась и ушла. Но я ей благодарен очень. Никогда этого не забуду… - последние его слова оказались почти мокрыми.

- Ну, Коля, не ожидал… Я даже на секунду пожалел, что я не сапожник. 
- Мне ведь всего сорок три, Саша. – почти по детски всхлипнул Сергеич. – а я сегодня впервые за много лет почувствовал, что значит жить. Эх… Ладно, поехали что ли. Работа ждет.

Саша Иваныч смотрел на застывший механизм «Полета» и ждал трансляции диагноза. Что то удерживало маятник от мерного «тик так». И в часовых эфирах стояла зудящая тишина. Необутые в босоножки волнительные ноги летающими фуетэ, играючи пробивались через твердые установки думать о работе. Саша Иваныч с силой потер виски и представил время, разгоняющееся вместе с секундной стрелкой. Время для часовщика было понятием живым. Он посвящал ему весь свой свободно разведенный досуг. В домашней мастерской на алтаре, покрытом матовым плексом, он собирал СОВЕРШЕННЫЕ ЧАСЫ. Хронометр, который был бы таким же точным как солнце, таким же притягательным как луна, и таким же красивым как звездное небо. Он мечтал о поездке в Швейцарию и о триумфе своего детища…

- Вы можете посмотреть? Я сегодня на работу  из за них опоздала.
Саша Иваныч вздрогнул. Зыбкие очертания проявляющегося диагноза немедленно растаяли под ласкающим тембром голоса из окошка. Это была дешевая штамповка, скорее выполняющая роль бижутерии, чем прибора, фиксирующего время.
- Неудивительно, что опоздали. Побудьте пока счастливой. Я посмотрю.

Саша Иваныч уже знал, что требуется сменить батарейку. Но что-то подсказывало ему, что вместо привычных 2 минут, на эту операцию потребуется маленькая вечность.  Часовщик осторожно посмотрел в окошко. На «ожидательном» диванчике сидела девушка, похожая на модель из рекламы новой серии «картье». Она скучающе изучала уголок потребителя и, судя по всему, слежение за часами и минутами не являлось ее сильной стороной. Но вместе с тем, Саша Иваныч уже второй раз за сегодняшний день почувствовал, что есть явления более важные, чем время, и одно из этих явлений сейчас совсем рядом и ждет его. Впрочем, не его, а новой батарейки для этой пародии на часы.
Саша Иваныч, сверившись со своим эталоном, подвел стрелки. Все таки он уложился в свой стандартный норматив. 2 злосчастных минуты, которые нельзя заменить на 2 часа присутствия иной, такой волнующей формы жизни. Хотя бы по ту сторону окошка, где ко времени относятся совсем по другому.

Саша Иваныч вдруг решился и вытащил втулочку из крепления браслета.
- Готово.  Теперь не опоздаете.
Девушка подбежала к окошку, и он увидел ее руку, достойную носить те же «картье» или «омегу».
- Ой, неужели все?! Спасибо большое!
- Вот только застежка тут у вас хлипенькая. Давайте я на руке поправлю.

Заспешили, забегали его внутренние секунды. Задробились ритмы и на щеках загорелось.
Саша Иваныч одел часики на запястье. На совершенно обычное тонкое женское запястье, ничем не примечательное… Просто очень волнительное, обжигающе искрящееся запястье. Вздрагивающее теплыми пульсами, напоминающее что то… И это «что-то» таяло внутри, распадалось в скалу замурованное…  Будто растопили янтарную смолу, на древнюю любовь упавшую. И ожило все. И лохматый седой дядька с нестриженными усами, потолок раздвинув, произнес – «А время то относительно!». Сколько длятся мгновения? Каким таймером измерить? Какое расстояние и на чью скорость делить?

С трудом втулочка встала на место. И застежка захлопнулась. И большие глаза из окошка удивленно глянули.
- Сколько я вам должна?
-Что… Да нисколько.
- Правда? Недаром про вас говорили, что вы часовой волшебник. – улыбнулась Она.
- Врут. Волшебство уже закончилось.
- А мне так не показалось – сказала Она. -  Спасибо.
И ушла.

Саша Иваныч ударил рукой по перегородке.
- Коля, покурим?
- Не курю я больше – буркнул Сергеич. – бросил.
Часовщик посмотрел на вскрытые внутренности «Полета». А хрен его знает, почему они стоят. Не хотят они больше идти. Устали.

- Коля, слышь…
- Ну че?
- Я тоже бросил. – И Саша Иваныч освобождено и радостно расправил руки. – День сегодня особенный!

И веселое солнце в окне, уже не похожее на циферблат, обещало, что этот день еще будет долго…

2008                                                              

 

О пересечении судеб

Еще с подготовительных курсов в мединститут мы знали, что из Сашки выйдет замечательный хирург. С такими пальцами как у него можно было или давать концерты для рояля с оркестром или быть волшебником - хиллером  со скальпелем. Музыкантом Сашка не стал, но доктор из него вышел отменный. Когда он шел по «хирургии» в своем халате цвета морской волны, больные с трепетом замирали…после Бога для них он был первым.
В тот день Сашка проснулся разбитым, отнес тело в душ и долго пытался проснуться под струями холодной воды. Выпил кофе на завтрак и с ощущением неровного пресса  с кромками льда  внутри поехал на работу…
Дарью Воронину привезли в приемное на 10 час Шурикова дежурства. Он видел, как ее выгружали из скорой и почему то сразу понял, что это авария, что оперировать предстоит ему…и что-то очень важное случится прямо сейчас. Он забежал в смотровую: - - Что с ней?
И услышал уставшего врача скорой помощи:
- Лобовое столкновение… Ребра покрошило. Думаю, что проникающее в перикард…
Даша лежала с открытыми глазами…
«Надо же, глаза какие синие» - Сашка взял ее запястье… и долго не мог нащупать пульс, а потом с первым толчком крови в ее венах, его тяжесть увеличилась на тонну.
- Готовьте быстро… и все для реанимации… - Сашка выбежал из приемного и бросился к себе на четвертый… Ее сердце могло остановиться в любую секунду,  деликатную ткань сердечной сумки – перикарда ранила сломанная кость… Сашка вдруг схватился за грудь… кто- то словно вбил под четвертое ребро тупой гвоздь… «- да что же то со мной…»
Через десять минут вся бригада была уже в операционной. Паша – анестезиолог, кивнул. Можно было начинать…
- Скальпель… - Сашка сделал линейный разрез –  «дышать, дышать … раз два ..раз два…»
-  зажим…тампон, еще тампон… кусачки… ебанный в рот, еще тампон…ранорасширитель давай... быстро!!!!…
- бля,  плохо дело.
Перикард был пробит в нескольких местах… сумка заполнялась кровью…

-  Нина, давай, сливаем кровь… Работаем,  работаем…- Старший ассистент вздрогнула и схватила сосуд для стерильной крови…
- Давление ноль – вдруг закричал Паша…-  уходит, блять!!!
- Врешь не уйдешь – Сашка вдруг почувствовал что у него странно заложило уши…Острая глыба внутри окончательно придавила диафрагму… Пашка, что-то кричал…Нина остолбенело смотрела на мониторы… Качать… надо качать остановившееся сердце…
Сашка взял в руки  сердце и начал делать прямой массаж…
- Давай бля, давай… не вздумай уйти… дыши!!!  дыши!!!…
Сквозь латекс перчаток он чувствовал ее тепло… где-то  чуть выше за тканью такие красивые синие глаза… «молодая ведь… 26 лет… дыши…давай… давай…ну пожалуйста, дыши… я прошу тебя – дыши… ты слышишь…я прошу тебя…
Внезапно включили громкость…
- Пиздец…! Саня…!!! Нет давления…. Давай мне…
- Нет… Дыши, блять!!!!  Давай андреналин…  ну…
Воплям Пашки вторил писк ровной линии пульса…. Минут сорок они еще пытались завести ее сердце… Оно так и не послушалось…
На ногах почти не стоялось… Сашка вышел из операционной. Сел на стул… дышать почему то было очень трудно. Легкие работали как плохо смазанные насосы.  «Господи… ну, почему… я ведь мог…» Затем он вернулся в предоперационную… Она лежала там… Подошел…взял за руку… На миг ему показалось, что рука живая… что на запястье есть пульс…
- Пашка… Паха…- позвал он…-  его внезапно скрючило прямо у каталки… «да что же то такое» Он сделал несколько дыхательных упражнений – стало немного легче…
Павел положил руку на плечо.
- Пойдем выпьем.
- А как родные?
- Да не приехали еще… не знают видно. Пошли, пошли, Саня…
- Слушай, что то… мне нехорошо... поеду я...не могу…
Сашка автоматически переоделся, спустился ко входу, сел в машину… Двигатель завелся не сразу, севший аккумулятор только с пятого раза запустил мотор…
«Рано.. рано я отпустил  ее сердце… надо было сделать что-нибудь еще…» - Саня резко дал газу и рванул вниз к трассе. Потом он вдруг понял, что забыл включить фары, скорость была уже около ста… «а глаза такие синие… нереально синие…» Дернув за переключатель он врубил дальний и последнее что увидел, была огромная бетонная панель  со знаком «сужение дороги»… В какое то мгновение он ответил на все свои «почему»… а потом его связало мертвым узлом с приборной панелью.

2006

 

О Галатее Василике

Охры, больше охры, чтобы было похоже на цвет того мечтательного моря в том месте, где оно бирюзовой линией липнет к полуденному небу. Именно такого цвета должны быть ее глаза.

Костик выдавил на палитру последнюю каплю краски. Нужно успеть пока солнце не спряталось за серым новостроем, ибо тогда уже не разглядеть того искомого оттенка.  Костик для верности поднес палитру к окну: кажется, вот он, тот самый. Несколько точных мазков, и из под кисти она стала смотреть на него, сквозь него, мимо него. Костик отходил, приближался, отворачивался, но ее взгляд не исчезал.

Художник уже не ломал голову, зачем на стене в собственной мастерской он написал женский портрет. Просто ему внезапно захотелось сделать именно это. Скорее от одиночества и именно на стене, не на холсте или картоне - на белой ровно оштукатуренной стене. И вот он последний штрих. И больше ни черточки прибавить, ни капельки замазать. Не придраться. Совершенна.

Костик сел в кресло и понял, что очень устал. Было пусто и хотелось пить. Со стены смотрела она, а он уже без выражения смотрел на нее. Внутри художника, где всегда что-то шумело, радовалось и переживало, теперь под легким ветерком скрипели двери. И этот скрип, сочетаясь с эхом от пустых пространств, был невыносим. И чтобы не слушать, Костик заснул быстро и сразу, но перед тем как закрыть глаза, он увидел, что девушка со стены подмигнула ему.

Утром кто-то долго звонил в дверь, потом стучал и снова звонил. И Костик, не просыпаясь, думал, что это стучат и звонят в его сне. А потом он проснулся и, еще не понимая, что не спит, слушал барабанный грохот по входному металлу.

На пороге стоял испуганный художник-монументалист Жемчужный.
- Я это… думал ты того… ну это… - узрев с трудом входящего в реальность Костика, пробормотал Жемчужный.
- Проходи.
- Времени то уже три часа дня. А ты тут дрых, что ли?
- Дрых, – кивнул Костик, не поверив про три часа дня.
- Ух, ты! – Жемчужный уставился на стену. – Вот это женщина… А глаза то, Бог мой! Какие глаза!
- Да, – скромно согласился Костик, - глаза удались. Че пришел то?
- Да, погодь, – отмахнулся монументалист. - Эх, не тот у меня жанр! Ну покорил, ну честно, ну за душу взял! Ведь шедеврально, Константин, чертяка ты, засоня. Ну как? Как?!
- А вот так. Вдохновение наверное, - пожал плечами Костик.
- С кого писал то?
- С мечты.

И тут Костик понял, что вокруг что-то не так. Его кисти лежали на столе совсем по другому.. Они лежали ровным строем от большей к меньшей на чистом столе… И было много света, потому что оконное стекло стало настолько прозрачным, что ничем не выдавало своего присутствия. Не было разбросанных тряпок. Все тарелки стояли в сушке, и пол сиял. А она на стене улыбалась невидимо как Джоконда и смотрела прямо и сквозь.

Чтобы выйти из ступора, Костик напряг сухое горло и спросил:
- Так что пришел то?
Жемчужный наконец перестал восхищенно цокать.
- Так я это… Халтурку принес. Я ж это, нынче на коттедже работаю. Сад камней им творю. А хозяин, в общем, ну очень… владелец каких то магазинов. Деньги, словом, не вопрос. Он охотник заядлый и хочет на кухню настоящий охотничий натюрморт.
- Охотничий?
- Ну да. В духе поздних фламандцев. С кучей дичи. Два червонца дает.
- Да ладно?! – Костик моментально представил, на что он потратит «два червонца» и начал мучительно вспоминать поздних фламандцев.
- Но понимаешь, есть одна проблема. – засокрушался Жемчужный. – Нужно послезавтра.
Деньги помахали ручкой.
- Не, послезавтра невозможно. Идите в галереях посмотрите.
- Смотрели. Там это… нужен застреленный гусь. А в галереях только утку нашли. И то будто своей смертью померла.
- Ну пусть какой-нибудь торопыга напишет. Не знаю, Мармеладову позвони…
- Звонил. – печально отозвался монументалист. – У него обострение диабета. У Сухого запой. А Касаткянс – маринист. Костик, выручай. Через два дня у него презентация, вот он и торопится.

Костик потер макушку. Сроки были трудные, но в принципе реальные. 20 «тыщ» в конце концов. Костик посмотрел на стену, и «Джоконда» неожиданно моргнула. Он готов был поклясться, что видел этот мимолетный взмах подведенных антрацитом ресниц.

- Ты видел? – глухо спросил Костик.
- Что видел?
- Да нет, ничего. Показалось.
- А девчонка шедевр. Прям хоть за деньги показывай. Значит договорились, Костик, да? Поздние фламандцы, много дичи, застреленный гусь, послезавтра…

***

Кошель звякнул о пол не то чтобы весомо, но все равно обнадеживающе. Кристиан Ван Бергербрандт поклонился и поднял его. Все же лучше чем ничего.
- Послезавтра, Бергербрандт, послезавтра…

Он шел по своей узенькой улочке и вспоминал, про это «послезавтра». Попробуй тут не успей. Но в тоже время было очевидно, что успеть невозможно. По пути он купил красок и гуся со сломанной шеей – модель для охотничьего натюрморта. Погода выдалась замечательная и пахло морем.

У лестницы, ведущей в его каморку, стояла девушка, бледная, простоволосая, в каких то заштопанных лоскутках, которые когда-то назывались платьем. Безучастная и безнадежная. После чумы в Генте появилось много людей, молчащих и ни о чем не просивших, смотрящих сквозь и мимо. Как и она сейчас.

Кристиан хотел пройти, но все же остановился. Он достал из кошеля флорин и протянул ей. «Очень щедро, - подумал Кристиан, - с чего бы это?» Но деньги она не взяла. Просто внезапно оцепенение исчезло, она взглянула на Бергербрандта, и тот понял, что пройти мимо не сможет. Кристиан осторожно взял ее за запястье и повел за собой, по скользким ступеням вверх. Он несколько раз оборачивался, видел ее глаза и нетерпеливо думал о возможности зафиксировать этот взгляд.  Где угодно – на холсте или бумаге. Лишь бы не вспугнуть это всепроникающее ощущение, не забыть.

В комнате было солнечно. У окна стоял мольберт с загрунтованным холстом, на столе палитра с красками, кисти и шпатели. И дышалось легко, с ожиданием чего-то непременно прекрасного.
- Как тебя зовут? – спросил Бергербрандт.
- Василика. – ответила она тихо.
- Ва-си-ли-ка… - по слогам повторил художник. – Как необычно и красиво.
А она внимательно смотрела на гуся, чья шея свисала с бортика корзины.
- Ты конечно голодная. Сейчас что-нибудь раздобудем. Нет, нет. Это нельзя есть. Увы, это для работы. Садись.

У стены стояла грубо сколоченная скамья. Она скинула свои деревянные башмаки и забралась на нее, обхватив руками колени. Линии ее ног легко угадывались за обветшалой тканью. Бергербрандт зажмурился и прочитал «Отче наш». А она, не отрываясь, смотрела на мертвую птицу.

Кристиан достал с полки кусок вчерашнего хлеба и вылил в бокал остатки вина.
- Держи. Увы, это все что есть.
- Спасибо.
Она ела медленно, совсем не жадно, словно была не голодна. И вообще, что то было с ней не так. Нищенкой она не казалась, несмотря на одежду. И Бергербрандт вдруг понял, что его смутило с самого начала. Ее руки. Нежные чистые с длинными тонкими пальцами. Такие руки могли принадлежать девушке несомненно благородной. И ноги… Она носила грубые деревянные башмаки, а ее босые ступни выглядели так, будто их только что умастили бальзамом.
- Кто ты, Василика? Откуда?
И она опять посмотрела ТАК. И он уже знал, что ничем хорошим это не кончится, потому что до послезавтра не успеть. Охотничий натюрморт! Да кому нужны эти иллюстрации пустого тщеславия!
- Я напишу твой потрет, Василика. Прямо сейчас!

Он спешно развернул мольберт и схватил кусочек угля.
- Только не здесь, – внезапно сказала она. – На стене. Тогда я останусь в твоем доме.
И он, не раздумывая, согласился и тут же провел на стене первую линию, и из этой линии стала рождаться она. Без усилий, легко. Будто ее эфиры впитались в белую стену и проступали под рукой Бергербрандта. И выходило удивительно похоже.

***

Четовщина какая-то, - подумал  Костик и зачем то заглянул под кровать. – Может я лунатик, и ночью встал, навел здесь полный марафет и опять уснул. Недаром, продрых до трех дня. Этот диагноз показался художнику убедительным, но все же Костик знал, что дело здесь совсем не в нем, а…

Она опять мигнула. Вот так вот просто. Нарисованная на стене, она средь бела дня моргает. Так, стоп. А что я пил накануне? – отчаянно стал вспоминать Костик. – Чай. Боже!!! Только чай. Я болен, точно болен. 

Она отрицательно покачала головой. Болен. Тяжело, – утвердился Костик. – Я сошел с ума. Сейчас я с ней заговорю, и она мне ответит.
- Здравствуй.
- Здравствуй. – Ее ответ прозвучал красиво и внятно, и почти по настоящему.
Ну вот. Уже и слуховые галлюцинации. – почему то обрадовался Костик, - как то мне нехорошо. Нехорошо.
- Ты абсолютно здоров. – она протянула руку и коснулась его лба, - жара нет.
Костик на всякий случай упал и отполз в угол.  
- Как замечательно снова чувствовать себя живой. – она встала на кончики пальцев и потянулась вверх. – Спасибо тебе, художник!
- Ты кто?
- Я Василика.
- А как?! Как это все?!
- Ты снова написал меня на стене. И опять пришло время сойти с нее.
В чае должно быть была трава… Забористая такая травка, - думал Костик.
Она наклонилась к нему и посмотрела в глаза.
-Я Василика. Ты помнишь меня?
Костик решил, что ему пора потерять сознание, но оно не терялось. А девушка рядом с ним дышала, он слышал ее вдохи и выдохи. И чувствовал запах ландышей. И венка на шее ее ровно вздрагивала, и волосы были густые и русые. И глаза как тот горизонт. Тот самый…

***

Бергербрандт последний раз поднес кисть к своему творению и оглянулся. Ее не было. И Кристиан почти не удивился. Ведь не может быть ее одновременно сидящей там, на скамье, и смотрящей сейчас на него живыми нарисованными глазами.
- Тебе будет хорошо здесь, - прошептал Кристиан.

Когда в его комнату вломились люди графа д` Эно, художник пил бургундское и доедал гуся.
- Где картина? – спросил Франц Рупрехт, доверенное лицо графа.
- Вот, перед вами.
- Но ведь это не… - Франц уставился на стену и больше ничего не сказал.
Они ушли и через некоторое время в каморку, брезгливо прикрывая платком рот, протиснулся сам граф д` Эно де Камбре.
- Где мой натюрморт, Бергербрандт?
- Монсеньор, богу было угодно изменить ваш замысел. Для картины он нашел героя гораздо более достойного, чем убитый гусь.
Но граф уже сам смотрел на нее. Долго. Теряя брезгливость и важность.
- Почему на стене, Бергербрандт? Я ведь не смогу унести ее отсюда.
- Так она захотела сама.
- Расскажи мне о ней. Расскажи все.
- Все здесь, монсеньор. Она вся здесь.
И они оба молча следили, как под исчезающим в окне солнцем темнели ее глаза.

***

- Это правда? Неужели так может быть? - Костик тер ладонями виски.
- Ты же знаешь, что это правда.
Он втянул носом ландышевый запах и почти поверил.
- Ты голодная?
- Да.
- У меня есть кефир и булочка.
- А что такое кефир?
- Кефир – это вкусно. Сейчас!
Костик подбежал к холодильнику, достал открытый пакет и чуть не разбил стакан.
- Вот. А я сейчас приготовлю что-нибудь посущественнее.
- Спасибо.
На ее губах появились кефирные следы. И стало так щемяще уютно, что Костику захотелось закрыться пледом и смотреть на дождь. И чтобы рядом обязательно была она и тоже смотрела на дождь, и понимала в нем что то свое… А потом бы они молчали об этом понятном дожде и никуда не спешили. И вечер перед выходным бы не кончался. И было тепло.
- А откуда ты, Василика?
Она улыбнулась.
- Впервые я появилась очень давно. На своде закопченной пещеры… Я считала себя уродиной, а ты говорил, что нет.
- Я?
- Ну да. Ведь это ты нарисовал меня остывшей золой.
- А потом?
- А потом ты выводил меня на керамических вазах. Лепил из глины и даже из снега. Высекал из мрамора. А когда появились краски, я стала очень похожей на себя.
- Знаешь, я почему то тебе верю.
- Конечно. Ведь это же правда. И я лучшее тому доказательство.
- Ты лучшее, что у меня получалось.
- Ты просто умеешь видеть.
- А ты… Надолго? – решился спросить Костик.
- Не знаю. Пока не исчезну. А кефир вкусный, да. И булочка. Так смешно: бу-лоч-ка… Этот язык мне нравится.
- А давай ты не исчезнешь. Давай ты останешься…
- Так уже было однажды, - вздохнула Василика и посмотрела глубоко, словно все знала о глубине. -  Мы прожили вместе всю жизнь.
- Ну, вот видишь! – обрадовался Костик.
- Это была очень, очень короткая жизнь. И это было лишь однажды.
- А разве нельзя попробовать еще раз?
Она улыбнулась, и Костику вдруг стало удивительно хорошо, но только все равно немножко грустно. Она коснулась пальцами его ладони и сказала очень тихо:
- Каждый раз, когда я появляюсь, мы пробуем это снова и снова.
И он обнял ее руку, и Василика даже не вздрогнула, когда ударил гром, и за окном все стало свинцово-серым, и после всполоха грозы пошел дождь.

***

Послезавтра наступило на третий день. Костик сидел перед чистым холстом и не понимал, как можно рисовать убитых птиц. Он не понял, когда она исчезла. Он ведь даже старался не спать, боялся что она исчезнет… Но наступило послезавтра, и Василика ушла в свою стену и смотрела сейчас прямо и сквозь и молчала, но уже совсем не так, как про дождь.

В дверь постучали. На пороге стояли Жемчужный и уверенный в себе владелец магазинов.
- Привет, Костик! Это вот, Сергей Семеныч. Мы это… ну… за натюрмортом пришли.
- Проходите. Только разувайтесь. Порядок у меня тут.
- Так, где картина? – осведомился уверенный владелец.
- Ваши поздние фламандцы здесь, - Костик показал на нетронутый мольберт.
- Это что, шутка?
- Вдохновение исчезло. А без вдохновения я не могу. Даже за 20 тыщ.
- За двадцать пять, - поправил Сергей Семеныч. Жемчужный крякнул и покраснел.
- Даже за пятьдесят, - твердо сказал Костик.
- Так, где ваше вдохновение?
- Вот оно, - Костик кивнул на стену. – Оно рядом и бесконечно далеко.
- Боже!!! – вырвалось у владельца. – Как красиво!
И они еще долго смотрели и смотрели.
- Ландышами пахнет, - умиротворенно отметил Сергей Семеныч и продолжил смотреть.
- Жемчужный, - тихо позвал Костик.
- Ась?
- А скажи, вот при чем здесь поздние фламандцы и охотничий натюрморт?
- Что?
- Да нет. Это я так. Ничего…
И они смотрели снова и снова. И она смотрела. И глаза ее были как горизонт.
- Непостижимо, - думал Костик. – Непостижимо.

2009

 

О Валеркиных ивах

- Смотри, Валерик, какое дерево! Какое высокое…
Мама держала на руках справного карапуза. Он смотрел на старый парковый тополь как- то не так, совсем не по-детски. И мама, наблюдая этот взгляд, кусала губы и закрывала глаза, чтобы случайные прохожие не смогли заметить в них ее мокрого отчаяния.

***

- Валерка - дурак! Валерка - дурак! – в русобородого богатыря в синем трико полетели комья земли и мелкие камни. Он прорычал что-то и, размахивая лопатой, обернулся к обидчикам. Мальчишки бросились врассыпную, а Валерка уже вернулся к своим саженцам.

Прилегающая к подъездам пятиэтажки земля, была тщательно вскопана, удобрена, огорожена свежеокрашенным заборчиком. Никто не учил его делать это. А он просто сажал, растил, ухаживал самозабвенно. И в свободное от посадок время так же самозабвенно подметал, подкрашивал, подмазывал, подстраивал, и благодаря его стараниям, незатейливый дворик обычной хрущевки разительно отличался от других таких же двориков. В них, возможно, жили свои штатные дурачки, но гораздо менее деятельные и не знающие как садить деревья. А Валерку, несмотря на инвалидность, даже оформили на ставку дворника в ЖЭК.

Впрочем, и дурачком он был относительным. Нина Петровна, его мама, рассказывала, что вечерами он читает толстые книги.  И на самом деле он очень умный, просто мысли у него округлые, плавные – не зацепишь, не ухватишь. Не от мира сего мысли. И соседи соглашались, ибо Валерка действительно был парень хоть куда – непьющий, здоровенный, пригожий, работящий.… Вот думал только по другому, и смотрел всегда не по нашему. Все бывало, на салют смотрят, а он словно и не замечает, повернет голову куда-то в сторону и весь салют в пустоту глядит.

И в игрушки Валерка никогда не играл и велосипедами не интересовался. И в детстве никаких пластмассовых лопаток, совочков и ведерок не признавал. Выходил во дворик, на травку садился и ручонками траву гладил. Или подходил к деревцу, обнимал и стоял, пока домой не позовут.

Три года он проучился в специальной школе. А потом сказал, что устал, и никакая сила не смогла заставить его учиться дальше. А наблюдающий его невропатолог сказала, что три года это уже чудо, и Нина Петровна на Валерку больше не давила.

Он очень любил с мамой ездить на дачу. Это даже не дача была, а так, огород на 15 соток. Валерка с удовольствием возился в земле, что-то копал, аккуратно выдергивал сорняки, садил, поливал… На мать он почти не смотрел, делал все сам. И так у него славно получалось, что Нина Петровна в один прекрасный день поняла, что ей на даче уже и делать  нечего. Участок образцовый, урожай обильный, все цветет, плодоносит. Валерка даже домик построил, хижину необыкновенной архитектуры. Нина Петровна почему то видела в ней что-то полинезийское, ночевать там категорически отказывалась, но всем рассказывала, что дача у них как у людей, не дача, а усадьба.

А потом Валерку потянуло в лес, что шелестел неподалеку. Лес отступал под атаками дачных товариществ, редел, горбатился, но считался еще лесом. И совсем недалеко от зыбких его границ блестело овальное озерцо. В то время вода в нем была удивительно чистая и холодная. А по размытым зеленым берегам росли ивы. И среди них была одна, самая трогательная. В тот момент, когда Валерка увидел ее, купающую свои ветви, он влюбился. А чувствовал Валерка также как смотрел – по-другому. Но глубоко, до дна. Он пробирался сквозь кусты к берегу, находил свою любимицу, садился рядом и замирал неподвижно. А ива клонилась к нему, шептала листочками. Так они друг друга и ведали.

***

Был вторник. Жаркий предавгустовский. Татьянка собрала два ведра картошки, полила помидоры, поправила лопатой обрушившиеся грядки. Сарафан приклеило потом к коже. И было очень знойно и неприятно. На участке негде было спрятаться от солнца. До электрички оставалось полтора часа, и Татьянка, повесив полотенце на плечо, отправилась к озеру.

От воды блаженно тянуло прохладой. Татьянка опасливо огляделась – вроде ни души. Она стянула с себя одежду и осторожно коснулась озера ступней. Распаренному сознанию показалось, что температура воды близка к точке замерзания. Но Татьянка зажмурилась и, громко ахнув, окунулась с головой. Доплыв до середины, она ощутила, что ей стало пронзительно хорошо. Берег напротив скрывали ивовые кудри. Татьянка подгребла ближе и вдруг в просвете между ветвями увидела его.

Он сидел, прислонив голову к стволу, и не смотрел на нее. Впрочем, сначала ей так не показалось. Татьянка встрепенулась, залиловела всем телом, неуклюже нырнула. Потом вспомнила, что при нырянии ее пятая точка всегда торчит как поплавок и не хочет тонуть, и тут же судорожно вынырнула, обнаружила, что оказалась совсем близко от злополучных ветвей, вцепилась в них и, понимая, что все-таки она по плечи закрыта водой, осторожно взглянула на Валерку.

Но он ее не видел. Он словно не слышал всех этих судорожных всплесков. Он даже не смотрел в ее сторону. Просто сидел в обнимку с деревом и ничего не видел. И Татьянке, которая про Валерку не знала, вдруг до дрожжи в икрах, захотелось, чтобы он прямо и не стесняясь, сверлил ее взглядом, а потом протянул руку и выдернул из воды, голую открытую, заполненную нерастраченной любовью, соскучившуюся, двадцативосьмилетнюю и такую одинокую. А он дылда здоровенный, бородатый не сверлил, руки не подал и вообще не видел. И Татьянка в сердцах крикнула:
- Дурак! Ну, посмотри же на меня!
И Валерка вздрогнул, словно очнулся, и посмотрел. Но как-то не так, как-то по инопланетянски, не так как мужики на голых баб смотрят. Вскочил и ушел прочь, не оглядываясь. А Татьянка, не выпуская ветвей из рук, вдруг заплакала и ревела долго, пока не замерзла.

***

Через несколько дней Татьянка встретила его в электричке. Он сидел рядом с пожилой женщиной неуловимо на него похожей и косил своим невыразимым взглядом куда-то под ноги. И Татьянка без труда разговорилась с этой женщиной, и все про него узнала.

- Вот вроде и не дурачок совсем, а другой. И мир у него другой, – горестно вздохнула Нина Петровна.
Так они и подружились. К ним на участок Татьянка приносила пирожки с капустой, а Нина Петровна угощала ее борщом. И говорили они о своем, о женском. И Татьянка украдкой посматривала на широкоплечего Валерку, а он ее по-прежнему не замечал. И Татьянка уже знала, куда он уходит и недоумевала, зачем. И хотя суть ее женская ответ подсказывала, но не верилось.

И как-то Татьянка в своем коротком летнем платье, вся в желании разбудить и обнять, навстречу Валерке вышла. Он остановился, а она взяла его руку и себе к груди притянула. Ведь столько всего было в этой груди! А он все равно даже не посмотрел, руку одернул и пошел дальше.
- Дурак! – закричала Татьянка. – Дурак! Дурачина! Я же живая! Живая…

***

А на следующий день она с ножовкой пораньше пробралась сквозь кусты к озеру и сразу узнала эту иву. Та словно и не ива была, а Аленушка, братца зовущая. И Татьянка зажмурилась и стала пилить, прямо у основания, резко и сильно. И каждое движение пилы отзывалось глубокими стонами, и Татьянка зажмуривалась все сильнее, словно пыталась от этого спрятаться, но не останавливалась. И с последним движением, кто-то  протяжно выдохнул, и дерево повалилось в озеро.

Татьянка выронила ножовку. Руки ее дрожали. Было тихо, тихо. Лежащая на воде Аленушка не стонала и не дышала. И Татьянке стало страшно. И зубья наточенной пилы стали раздирать ее изнутри. И она побежала, не разбирая дороги, оставляя на острых кустах капельки крови.

***

Нина Петровна потом рассказывала, что Валерка вернулся с озера совсем белый и смотрел почти по-человечески. А потом опустился перед ней на колени и заплакал. В руках он держал пучок срезанных ивовых веточек. Держал как ребенка.

Больше Валерка на дачу не ездил. Эти веточки он посадил возле дома. Сначала что-то нашептывал, в лунки подсыпал золу и жирную землю. А потом каждый день обильно поливал. Соседи сочувственно вздыхали и перешептывались, виданное ли дело, чтоб озерные ивы здесь росли…

И даже мальчишки оставили Валерку в покое. Целыми днями он слонялся по двору стараясь не оставлять свои саженцы без внимания. Но им словно чего-то не хватало. Казалось, они засыхают, и вместе с ними таял Валерка. Рано утром он выбегал из дома и опять поливал и что-то подкапывал и внимательно искал хоть какие-то признаки того, что саженцы прижились. Но их не было, этих признаков. И Валерка садился на землю и сидел до самого вечера.

В ту ночь Нина Петровна спала очень плохо. В какой-то момент она отчетливо услышала, что Валерка зовет ее:
- Мама, Ма… ма…
Но она убедила себя, что ей показалось.

А утром она нашла его, вытянувшимся в струнку на кровати. Валерка неподвижно смотрел в потолок. Совсем неподвижно.

Потом говорили, что именно в то утро на стволах саженцев набухли первые почки.

***
Почти через тридцать лет я случайно оказался во дворе своего детства. Он был все такой же чистый и зеленый. И почти ничего не изменилось. Разве что бодрая пятиэтажка теперь смотрела на мир сквозь пластиковые стеклопакеты. Но было что-то еще, что-то очень важное, отличающее сегодня от того далекого вчера. На тех самых газонах под легким ветерком весело шелестели Валеркины ивы.

июль 2009

Про оборотня Гришу («готишная» новогодняя бармалейская быль)

Жалко, блин… молодая ведь совсем – сочувственно грустил Гриша, догрызывая худенький окорок. – Какие то они все постные пошли, несочные… Зато холестерина меньше… Правда и вкус какой то ненатуральный. Генная блин модификация...
Луна уже пряталась в сереющих утренних сумерках, и Гриша привычно ощущал приступы человечности. Вот сейчас опять очнусь  где-нибудь в подворотне, голый, подранный и с амнезией, и опять схвачу насморк или того хуже… Зима вон какая суровая, даже под шерстью лапы стынут. Нет, определенно не радует меня этот ужин… мослы одни… Гриша выплюнул нежующийся кусок хряща и деликатно срыгнул. Нужно в деревне в следующий раз искать. Там еще кровь с молоком осталась, а в городе разве ж это еда? А все лень матушка.
Гриша зевнул и не спеша потрусил по неосвещенной улочке, закатанной в неровный смерзшийся снег. В некоторых домах уже включали свет, где то прогудел поезд, хлопнула подъездная дверь – ночь подходила к концу.
- Кыш, животное! – шикнул Гриша на бездомную дворнягу, попытавшуюся проснуться и тявкнуть.  Вид огромного распушившегося волка произвел на нее сильное впечатление. Собака обделалась и заскулила.
Однако, пора – Гриша прибавил шагу. Хвост начинал чесаться, а значит, собирался исчезать. В несколько прыжков Григорий добрался до приметного подвального окошка и юркнул в относительно теплое, наполненное ветхими трубами, помещение. По крайней мере, от холода не загнусь – подумал Гриша и потерял сознание.

- Ты такой добрый… просто чудно добрый добрячок – журчала Юлька, жамкая его правое ухо. Ее волосы приятно щекотали кожу, а вот уху приходилось туго. – Хороший, милый. Ты у меня самый лучший!
Гриша, внутренне морщась, терпел Юлькины манипуляции, но даже красивый вид ее раскинувшейся груди, не мог отвлечь от болезненной трансформации органа слуха. Господи, и кто ей сказал, что это приятно! Наконец, Юлька оставила ухо в покое, а потом решила сменить положение «рядом» на положение «сверху» и томным движением перекинула гладкое бедро через скрипнувшие Гришины чресла.
Он закатил глаза, делая вид, что от удовольствия, и его разочарованный вздох она как всегда легкомысленно приняла за наступление волнения.  Впрочем, некоторые части Гришиного организма, как ни странно, были готовы к работе. И началось… Проехав рысью несколько километров, Юлька перешла на аллюр, а потом вдруг замерла в позе напряженного памятника и закричала так неистово и естественно, что Гриша даже почувствовал возбуждение. А когда Юлька открыла глаза, он поспешил сделать вид, что ему тоже очень хорошо.
Она обессилено стекла куда да то вниз, но он принципиально нагнал ее и ответственно довел дело до персонального конца.
- Ты мой добрый гигант – пресыщено прошептала Юлька и сладко засопела, повернувшись к нему разомлевшей попой.
А Гриша сначала бездумно смотрел на попу, затем на помятую портьеру, а потом пошел готовить обед.

- К черту такой контракт!!! – кричал Катышкин, - неужели ты не видишь, что мы можем попасть и попасть хорошо!?
- Мда… - Гриша почесал макушку, - действительно, как то я сначала не заметил. Вроде, условия то подходящие… Ну, извини.
- Хорошо, хоть не поздно спохватились, – начал остывать Катышкин. – Добрый ты, а нужно быть волком! Волчищей!!! Иди, разруливай там. Итак дел невпроворот, и ты еще тут со своими прожектами, бизнесмен хренов…
Действительно, бизнесмен из меня, как из навоза пуля, мысленно согласился Гриша и печально побрел разруливать последствия. Боже, как задолбало то все. Поскорее бы Новый год, уеду в деревню один, сниму какую-нибудь избушку и без телевизора, интернета, без суеты этой дурацкой… Только я и печь с дровами. Буду в лес ходить, смотреть на чистый снег, и телефон отключу. Еще неделя. Всего лишь неделя. Зато потом полмесяца дикой природы.
- Григорий Алексеевич, ваш кефир.
- Спасибо, Люба.
Гриша взял тетрапакет, открыл дверь своего кабинета, но внезапно задержался.
- А скажите, Люба, вы уже знаете, как будете встречать Новый Год?
Обычно бесцветная секретарша лилово вспыхнула.
- В принципе да. С друзьями. А почему вы спрашиваете?
- Да нет, ничего собственно, – смутился Гриша, уловив надежду в ее голосе. – Что –то вроде соцопроса.

- Ты что, старик, реально отказываешься? Реально хочешь нас кинуть?!
- Да нет, я не реально отказываюсь и никого не кидаю. Просто обстоятельства изменились.
- Какие обстоятельства???! – вопила тенором телефонная трубка. – Мы уже все подготовили.
- Ну, считай, форс-мажор. – Гриша попытался выйти из оправдательного пике и немного зафиксировать металлом свою позицию. Но вместо отлитых в бронзе пушек, в эфир посыпались тонкие рулончики фольги. И Грише вдруг стало стыдно за свою слабость, настолько стыдно, что он зарычал, и вышло это спонтанно и громко.  И вообще в испуганные короткие гудки, в лицо Любы, возникшей на пороге, в окно с неподвижным потоком машин, в титульный лист неподписанного контракта рычалось просто великолепно. И когда все саблезубы попрятались в чащах, Гриша наконец обнаружил, что рычит и немедленно прекратил. Он смущенно прокашлялся и осторожно выглянул за дверь. На секретарском кресле тряслись острые Любины плечи.
Ну вот, человека до слез довел, сокрушенно подумал Гриша, но тут же подавил порыв извиниться и сказать какие-нибудь беспомощные слова. Обойдется. И вообще, раз уж такая масть пошла, нужно позвонить Юльке.

Юлька вкусно доедала свой десерт. А Гриша цедил американо и ждал момента. Она вытерла салфеткой свои вкусные губы и ласкательно посмотрела ему в глаза.
- Гриша, какой же ты молодец, что вытащил меня сюда посреди дня. На работе дурдомище. А с тобой всегда так хорошо. Ты чего такой напряженный? Что-то случилось?
- Случилось. – бледно проговорил Гриша, отодвигая чашку. Момент определенно настал.
- Ну говори, не томи! – голос Юльки заметно похолодел.
- Мы не сможем с тобой встретить Новый Год. – сказал он.
- Почему??
- Потому что… так надо. Так будет лучше. У меня возникли некоторые сложности. Извини, я сейчас толком не смогу объяснить почему… - Он торопливо перечислил все пришедшие в голову формулировки.
Юлька нервно теребила салфетку, но молчала.
- Это не связано ни с какой другой женщиной – на всякий случай сказал Гриша.
Юлька так шумно выдохнула, что всколыхнулась прядь волос на лбу.
- Ну, хорошо, дело твое. – Она постепенно превращалась в айсберг.
- Это еще не все, - Он попытался сбросить оставшуюся часть груза. - Давай не будем встречаться еще некоторое время.
- Понятно, – Судя по всему, Юлька уже решилась. – Вот что я тебе скажу, Гриша. Дурак ты, и имя у тебя дурацкое. Где ты еще такую найдешь?
Она уже одевала свою легкую шубку… Гриша почему то вспомнил ее красиво очерченную попку и мысленно согласился. Юлька и вправду, девчонка блеск. Таких олигархи в лимузинах возят. И я ее даже люблю по своему… наверное… И она меня кажется тоже. Но как- то все не по-настоящему это. И не нужно.
Юлька достала зеркальце, провела помадой по губам, взглянула на Гришу, захотела сказать что то длинное… но вышло коротко и как то пафосно: «Прощай!»
А потом она почти убегала, оставляя следы талой грязи со своих высоких сапог.
Эх, какие ноги уходят от меня – печально думал Гриша. – какие ноги…

Гриша осторожно вел машину по ухабистому направлению, служившему единственной улицей между невзрачными строениями за покосившимися заборами. Да, хорошо иметь домик в деревне. Особенно в такой, глухой, хрестоматийной деревеньке. Выйти в люди некуда, только в лес. Клуб наверняка разбомблен временем, мобила не берет, из всех завоеваний цивилизации – одни столбы с электричеством, да ларек со сникерсами. Красота!
Уже стемнело и чтобы не ломиться в первый попавшийся дом, Гриша припарковался у того самого ларька с полуистлевшей рекламой неопознанного пива. Мороз был около тридцати, но он, самонадеянно не одев шапку, выбрался из теплого салона и зябко постучал по прикрытому фанерой окошку. За окошком был свет, а значит жизнь. Фанерку отодвинули, и немедленно запахло маслеными обогревателями, чипсами и молоком. Жизнь, закутанная в огромный овчинный тулуп, уставилась на Гришу, демонстрируя симпатичность и молодость.
- Девушка, а девушка, а не подскажите, тут дом кто-нибудь сдает? На недельку примерно, – интеллигентно спросил Гриша.
- А покупать что-нибудь будете? – в диапазоне сопрано ответила хозяйка ларька.
- А это обязательно? – Гриша скользнул взглядом по полкам в поисках чего-нибудь полезного.
- Я три часа тут без толку сижу. Поддержите торговлю.
- Ну хорошо. Только про жилье вы мне расскажите?
- Расскажу, – охотно согласилась девушка.
- Тогда дайте соевый соус. – Гриша коченеющими пальцами протянул в окошко тысячную купюру.
- Мужчина, вы что издеваетесь?! У меня сдачи нет.
- А у меня нет других денег.
- Ладно, потом занесете, - вздохнула хозяйка, передала бутылочку с соусом и захлопнула окно.
- Девушка…! А как же с домом то? – оторопел Гриша.
Сбоку открылась дверь. Она вышла и несколько раз повернула ключом. Потом обернулась и улыбнулась.
- А почему вы без шапки?
- Шапка в машине. Дык дом покажите?
- Поехали, тут рядом.
Она неуклюже расположила себя и тулуп на переднем сидении. Гриша торопливо врубил печку на полную.
- Нам прямо, – кивнула девушка. И буквально через пять секунд объявила. – Все, приехали.
- Да действительно рядом, – усмехнулся Гриша. – А кто дом то сдает?
- Я.

Гриша закинул в печь очередную порцию дров и с сомнением покосился на телевизор. Телевизор хотелось включить. Гриша даже знал, что он показывает несколько каналов, ибо крышу дома парадоксально венчала нехилая спутниковая антенна. Но принципы… принципы.
Новогодний стол украшали бутылка водки и пара еще незажженных свечей. На печке доваривалась картошка, а в гудящем холодильнике прописались селедка и несколько захваченных из города салатов. Уют дополняли табуретки, обои в бледный цветочек и занавески. До Нового года оставалось полчаса. Поборов искушение щелкнуть кнопкой, Гриша решил сходить во двор и принести уже заготовленных поленьев. При такой интенсивности топки, дров требовалось немало. Во дворе наблюдалась старая нежилая конура, заброшенная банька, но зато сверху размеренно тек млечный путь со всеми величественными сиятельными и мерцающими подробностями. Гриша умиротворенно задышал и ощутил, что гармония вот-вот наступит, что так здорово хотя бы раз в жизни встретить Новый год одному, по соседству с чистым морозным воздухом, без обращений президента и воплей знакомых до дыр друзей. Еще бы снег пошел для полного счастья, - подумал Гриша, и с неба вдруг стали падать первые ленивые снежинки.

Гриша зажег свечи, наполнил стопку, жадно покосился на дымящуюся картошку и стал ждать. 10 минут… Без президента и телевизора было совсем тихо. Поэтому скрип деревянных половиц на веранде и стук в дверь прозвучали особенно оглушительно.
Блин, я так и знал, неумиротворенно подумал он.
- Входите, открыто.
На пороге стояла добрая хозяйка. Уже не в тулупе, а в модном пуховике.  В руках бутылка шампанского и бумажный пакет.
- Ой, как у вас тут красиво – улыбнулась она. - Вы не подумайте, я не напрашиваюсь. Просто вот зашла поздравить вас с наступающим. Смотрю, к вам никто так и не приехал. Ну а что за праздник когда один… или, - тут девушка заметила выражение Гришиных глаз и испуганно продолжила… -вы как раз хотели именно этого… Извините, ради Бога! Я вот только пирожков вам оставлю. И пойду… Меня там родня ждет.
Эх, какого черта, обреченно подумал Гриша и помог гостье снять пуховик.

Ее звали Алена. Она пахла пирожками и молоком и еще чем-то приятным и женским. И глядя на нее, Грише хотелось есть и любить. От нее исходила такая сладкая трепетность, а снег за окошком все шел и шел, и свечки почти догорали… И после многочисленных вспышек под двумя одеялами, он все равно чувствовал что это еще не все.
- А знаешь, - внезапно признался он во время одной из пауз. – Я оборотень.
- В погонах?
- В погонах? В каких погонах?
- Ну, я читала, что есть такие…
- Ааа, нет, я настоящий оборотень.
- Не похож.
- Все так говорят. А вот в полнолуние  точная копия.
- А ты останешься до полнолуния?
-  Останусь если не боишься.
- Не боюсь. Сплету венок из заговоренной полыни, на тебя накину, ты опять человеком сделаешься.
- Ух ты. А откуда знаешь?
- А я ведьма.
- Да ну?... Настоящая?
- Аха. Даже с высшим образованием.
- А что в деревне делаешь, почему в ларьке сидишь?
- В деревне я к отцу приехала. Старенький он у меня совсем и болеет. А в ларьке соседку подменяла.
- Признайся тогда, что ты в пирожки подсыпала?
- Знамо что, зелье приворотное.
- А я думал виагру. Завтра еще напечешь?
- Напеку.
- Я ведь теперь подсел на твои пирожки. И на тебя.
- А кстати, товарищ подсевший и даже подлегший оборотень, что вы в нашей деревне забыли?
- Если я скажу, мне придется тебя съесть.
- Так начинай же скорее, – прошептала она.

Прошло несколько дней. А Грише до сих пор не надоело смотреть в ее серые глаза. Он почему то не уставал от ее голоса, от ее родинок и ужинов. Ему нравилось видеть, как по утрам она осторожно, боясь его разбудить, ходит босиком по холодному полу и собирает их разлетевшуюся с вечера одежду. Каждый вечер он с удовольствием топил баню: они садились на одно полотенце в жаркой парной, и он замирал, наблюдая, как бусинки пота скапливаются на ее раскрасневшейся коже.
Во дворе они соорудили снеговика. Гриша приделал к нему бюст и назвал Аленкой, а она совсем по детски надула губы: – Ты хочешь сказать, что я толстая?
А еще они ездили на лыжную базу и до пунцового румянца и синяков катались на коньках.
И отец Алены, Николай Матвеевич, оказался премилейшим человеком. После инсульта он двигался с трудом, но про свою боевую молодость рассказывал без запинки. Выяснилось, что бывший танкист еще и бывший охотник, и имеется даже приметный шрам от медвежьих когтей и старенькая двустволка тульской работы.
- А волков добывали, Николай Матвеевич?
- Давно, Гриша, очень давно. А нынче, какие волки… кролики одни.

Гриша отложил колун и с удивлением обнаружил, что нерасколотых поленьев не осталось. А вот энергии хоть отбавляй. Мышцы наливались пульсирующей силой. М-да… Знакомые симптомы. А я даже забыл, какой сегодня день. Гриша взглянул на небо - луна пряталась в подсвеченных облаках, но по его расчетам ей не хватало примерно суток, чтобы позировать в безукоризненной окружности. Завтра нужно уезжать, а то как бы… как бы… Он вздохнул, набрал охапку дров и вошел в дом.
Алена мыла пол. Классически, по-деревенски, в одной белой ночнушке. Наклонившись, она широко и тщательно водила влажной тряпкой по скобленным доскам.  Сквозь ткань волнительно проступали трехмерные женские линии, а полновесная Аленкина грудь так и норовила выскользнуть…
- А знаешь, оказывается, женщина, моющая пол, это так красиво.
Она выпрямилась, улыбнулась, смахнула тыльной стороной ладони русый завиток со щеки. И вдруг ее брови испуганно поползли вверх.
- Гриша, что с тобой???
Он недоуменно посмотрел вниз, а дрова уже громко рассыпались вокруг. Шерсть, много шерсти… и плечи свело судорогой, а потом скрутило и опустило на колени. Ошибся, ошибся… на день ошибся…
- Беги!!! – успел то ли прокричать, то ли прорычать он.

Кровь с молоком, кровь с молоком, кровь… Мелькает распаренным белым пятном в чернеющей стуже. И все ближе и ближе… И осталось каких то три прыжка.

Она ничего не чувствовала. Страх  плеткой гнал по темной улице. И где то в горле барабанило сердце, и мороз отступал от голых ступней. А сзади совсем близко… летел он. Алена резко бросилась вправо, перемахнула через штакетник и понеслась по двору к отцовской двери. Навстречу огромному дымчатому волку с лаем бросился кавказец Баск. Ему хватило цепи, но буквально через мгновение она услышала его жалобный визг… Алена закричала, но на ступеньках веранды поскользнулась, и теряя колени и локти, растянулась у самого входа.

Ненавижу собак, вонючие шавки – Гриша рванул тугую шею овчарки и сразу понял, что Баск уже не боец. Собака – ничто. А добыча рядом. Не бежит, покорно ждет, повернувшись на спину…
- Гриша, это же я… это же я… - странно, этот голос такой… близкий. Он дрожит, но узнать его легко.
Гриша подошел к девушке и обнюхал пальцы ее ног. Из полураскрытой пасти капала слюна.
- Это же я… это же я… – твердила она, всхлипывая. Он посмотрел ей в глаза. Это же ты… Кровь с молоком… Аленка…

С противным скрипом внезапно открылась дверь. Едва успев заметить спаренное железное жерло в чьих-то трясущихся руках, Гриша услышал два грома, один за другим. Его опрокинуло навзничь.
- Ерунда, - хрипел Гриша. – Это ведь не серебряные пули…
Над ним склонилась она и что-то горячо и мокро шептала. Рвала на себе белые лоскуты и сжимала их там, где жгло и булькало… И угасало.
- Аленка…, это ведь… не серебряные… пули, правда?...

Луна была круглой, нарядной и безмятежной. Висела хозяйкой среди сверкающих точек. И мнилось, что была тишина. Но где то снизу несся к Луне рыдающий плач… То ли плач, то ли вой волчицы. И под плачем этим, как под шатром, лежал человек, собравший в ладони нетающий снег. Лежал и бесконечно долго смотрел, как где-то в созвездии Гончих псов огромный дымчатый волк разгоняет трусливых собак.

Декабрь 2010

Про Тимину любовь

Она была студенткой института, в который он хотел поступить. Нескоро. Сразу после школы. А у нее уже были взрослые глаза, лекции вместо уроков и более значительная жизнь.

Он ждал ее возле подъезда, и когда в проеме арки возникал красиво сделанный силуэт, он делал вид, что спешит домой, и у лифта они оказывались одновременно – слегка уставшая она и краснеющий он, думающий, что выглядит равнодушно. В лифте он перебирал ключи, а она смотрела в сторону и в пол, а он на ее босоножки, на профиль, на бесцветный пушок предплечья, на маленький мир в искусственной дырке джинсов и дышал парфюмом, который нельзя разгадать, а только узнать. Сразу. С первым вдохом, под взбесившийся аритмичный бубен внутри.

Она выходила на восьмом, а он жил на девятом. И где-то за невзрачной дверью исчезали босоножки, пушок и профиль, а запах оставался, и в нем кружились мечты и картинки. Например, необитаемый остров.

Такие показывают на канале Дискавери. Коралловый атолл, голубая лагуна, пальмы, и он весь такой мускулистый бронзовый и знающий как готовить черепашьи яйца. Обалдевшая после прохождения пространственного портала она идет по кромке легкого прибоя и не знает, как жить. Само отчаяние, растерянность… И тут возникает бронзовость и мускулистость. И нет смысла молчать как в лифте.
- Где я?
И он объясняет.

И живут они безмятежно и долго под пальмами. Он учит готовить ее черепашьи яйца и добывает плавники для супа, а она на закате купается в волнах без ничего. И никаких мешающих туземцев на горизонте.

Впрочем, туземцы будут. Страшные, нападают с тыла, привязывают к дереву и собираются съесть. Но конечно он всех побеждает, и она смотрит восторженно и благодарно. И пора уже заселять остров их красивыми потомками. Только один из туземцев подло прячется в скорлупе из под яиц и бросает копье. Она плачет искренне и горько, но задеты все жизненно важные органы, и он умирает, красиво запрокинув подбородок.

Мальчишка, - улыбнулся Тимофей Александрович и не стал представлять свои похороны – все еще мальчишка.

Тимофей Александрович сдавал анализы в диагностическом центре. И с кипой маленьких бумажек его послали в кабинет, где сидела она. Тимофей Александрович узнал ее мгновенно, а за мгновение как узнал, унюхал. Потому что никаким борным спиртом нельзя было замаскировать запах, который невозможно забыть. И лет прошло больше двадцати, и он растерялся, потому что был уверен, что прошло и все остальное. Но она сидела в халате цвета морской волны и сказала «Входите» и «Здравствуйте».

Он протянул ей свои бумажки, мельком взглянул на бэджик. Ну вот, теперь я знаю, как ее зовут. Пока Наталья Владимировна расшифровывала руны своих коллег, Тимофей Александрович изучал новые подробности ее лица и рук. Время наступало со всех сторон, но она успешно держала круговую оборону. Конечно, прорывы все таки были, но в целом… сказать, что время безжалостно, он не посмел.

- А что вы на меня так смотрите? – вдруг спросила она.
- Простите, - смутился Тимофей Александрович. – Вы ведь сейчас объявите приговор.
- Ну сначала я вас посмотрю. Снимайте рубашку.
Она сосредоточенно и вместе с тем отстраненно прикладывала таблетку фонендоскопа к его груди, затем к спине. Он дышал и не дышал. Дышал медленно и глубоко, часто и поверхностно. А она, вслушиваясь в его внутренний мир, выглядела безучастно и официально.

- Ну что ж – наконец сказала она.
- Все плохо?
- Не все.
И уже строчила что-то на каком-то бланке. А он смотрел, как солнечные блики играют в ее прическе и решился.
- Простите, а вы меня совсем не помните?
- Что? – Наталья Владимировна отвлеклась от своих закорючек – Вы уже были у меня на приеме?
- Нет. На приеме не был.
С ее глаз сошла профессиональная пелена.
- Что-то не припоминаю…
- Вы были студенткой. Жили на улице Дюжева. А я каждый день ждал вас у подъезда… Каждый день.
Она отложила ручку и словно проснулась.
- На Дюжева… Но ведь это столько лет прошло.
А вы почти не изменились, хотел сказать он, но передумал. Наталья Владимировна пристально посмотрела на него.
- Но позвольте, зачем же вы ждали меня… У подъезда?
- Вы жили на восьмом этаже, а я на девятом. Тогда я был еще школьником. Все просто. Вы моя первая любовь, Наталья Владимировна.
Она растерянно улыбнулась и откинулась на спинку кресла.
- Простите, так неожиданно это все.
- Значит, все-таки не помните?
- Я, конечно, могла бы притвориться, но увы, не помню. К слову сказать, я вообще мало что помню из того периода своей жизни. Квартиру на Дюжева я снимала всего около года.

А чего я ждал, подумал Тимофей Александрович, что она растрогается и расскажет как трепетала при виде несуразного парня в школьной форме. Она не стала притворяться, и он был благодарен ей за это. Лирическая пауза закончилась, и она принялась за описание его болячек, правда делала это с более участливым выражением лица.

- Понимаете, я никак не могу решиться… угостить вас ужином… Ну скажем, в качестве взятки своему лечащему врачу.

Она улыбнулась.
- За что же давать мне взятку?
- Э.. за добросовестное лечение. Я ведь понимаю, у меня там все запущено.
- Тут вы правы, Тимофей Александрович! Все запущено. У вас показания к очень серьезной операции…
Он старался слушать внимательно. Но от комбинаций длинных и непонятных слов ему стало дурно, и смысл ускользал.
- Вы слушаете меня?
- Извините… да конечно.
- Мне не нужно давать взятки. Я выписываю вам направление в больницу. Через неделю вас должны прооперировать. Если все пройдет удачно, будете как новенький. Но не скрою, риск есть. Хотя статистика таких операций выглядит обнадеживающей.
-А если я откажусь?
- Ну… год-два… это в лучшем случае. Я вообще удивляюсь, как вы с таким диагнозом еще ходите.
- Наверное, для того чтобы еще раз вас увидеть.
- Оставьте это. Конечно жаль, что я тогда разбила вам сердце. Но мне придется еще раз порезать его и сшить заново. Поэтому… Тимофей Александрович, сантиментов итак больше чем достаточно.

Свет бестеневой лампы ослеплял. Ему было страшно. Он боялся не уснуть от наркоза и вообще боялся. За мгновение до того, как опустили маску, ему показалось, она ободряюще улыбнулась, хотя он видел только ее глаза. Он задержал дыхание… но потом сделал вдох, и ободряющие глаза перестали быть в фокусе. И превратились в море и пальмы.

- Тебе больно? – спросила она.
Он прислушался к себе.
- Нет. Совсем не больно.
А потом увидел, что она плачет. И что у него разворочена грудь. Совсем разворочена. Непоправимо.
- Я ничего не могу сделать!!! Я ничего не могу!!! – закричала она.

Проклятые туземцы. Так было здорово на этом острове. За что? Она руками пытается остановить кровь. Странно, почему я почти ничего не чувствую. Вот только ее волосы цвета гречишного меда касаются моего лица… И что-то горячее капает в рану. Слезы. Но не больно. Ни капельки.
Пальмы и море подхватывает легкий ветерок, и его переносят в лифт. Вверх. На самый верх. Она стоит так близко. И дырка на коленке ее джинсов влечет как черная дыра. И мочка уха – нет ничего более нежного, чем эта кругленькая мочка.
Она смотрит в сторону, а потом прямо в глаза.
- Прости, я ничего не помню.
-Неважно.
- Я не могу тебя спасти.
Она выходит на своем восьмом. Ее профиль, пушок и босоножки. И нежная мочка уха. Двери закрываются, и в лифте вырубают свет. Темно. Не больно. Вообще никак.
И вдруг свет, не такой как от лампы. Намного ярче и пронзительнее. И лифт летит ввысь, будто девятый где то там, в облаках. И кровь уже не бежит. Ее уже нет.

Он открыл глаза. Небо. Неподвижность. Недостижимость. Вечность.
- Давно ждешь?
Он вздрогнул и опять открыл глаза.
- Давно.
- Пошли?
- Пошли.
Да, это она. Без сомнения. Вся светится, и походка от бедра. И настойчиво тянет за руку. И глаза уставшие, но ободряющие.
- Ты меня спасла?
- Ну конечно.
И стало больно. И он проснулся.

Потом он видел ее каждый день. Режим был строжайше пастельным – кормили с ложечки. Говорить получалось с трудом. В тот первый день он просвистел, шипя.
- Как все прошло?
- Ну, если честно, Тимофей Александрович, все прошло не совсем гладко. Мы вас почти потеряли. Вернее сказать, совсем потеряли... но потом нашли. Мы не боги. Всего лишь врачи. Целых пять минут... Вы были в нигде.
- В этом нигде я был с вами. – прошипел он, свистя.
Наверное, она не поняла. И с тех пор никогда не говорила ничего сверх того, что положено врачу.

А он следовал режиму. Неподвижно лежал на спине. А на белом потолке показывали мысли и иногда откровения. Он твердо знал, что если бы целую жизнь назад он не ждал ту самую девушку, то не смог бы выйти из лифта, который пропустив девятый, несся вверх.

Наталья Владимировна подходила к дому. Сумка, пакет с продуктами в руках и трудный, очень трудный рабочий день на плечах. И пустота внутри. Ее догнал молодой парень. Ничего особенного. Кажется, он жил в ее подъезде. Они ждали лифт вместе, молча и неловко.

Ей вдруг вспомнилась съемная квартирка на Дюжева. С убогой кухней, ржавой ванной и скрипящей кроватью. Ей было девятнадцать. Она напряглась, пытаясь найти в памяти Тимофея Александровича, но не нашла. Но внезапно захотелось моря и тепла. И чтобы никого. Только человек, очень близкий, который бы смог добыть плавники для супа и обнять ее на закате. И чтобы так было долго. И никаких туземцев. Хотя пусть будут туземцы. Ее спутник всех победит, но его ранят, и она его спасет. Она же врач. Только почему же так пусто? Словно часть меня осталась в той зашитой груди.

Наталья Владимировна вышла на своем этаже.
А на завтра она уже не помнила этого.

Об откровении Абду

Все началось с того, что охотника Абду посетило откровение. Он уже собирался прикончить увязшего в болоте буйвола, как разверзлись небеса, упали на Абду, придавили его тяжелыми облаками… А потом оставили задыхающегося и наполненного. Когда охотник пришел в себя, добыча самостоятельно выбралась из трясины и, устало пофыркивая, побрела искать сочное поле. Абду машинально потянулся к копью, но вдруг почувствовал, что копье чужое, и вообще очень хочется спать или думать. А еще хотелось немедленно справить нужду, ибо откровение заполнило его до краев, как горный ручей наполняет пузырь из упругой кожи – мгновенно и щедро.

В деревне ждали Абду. Все знали, что он хороший охотник, и духи всегда делятся с ним. Абду не приходил с охоты с пустыми руками. Все надеялись на лучшего добытчика. После талой воды люди редко чувствуют себя сытыми. «Буйвол»- мечтали женщины, «хотя бы козлик» - думали старики. После того, как племя красных раковин сожгло деревню, из молодых мужчин остался лишь счастливчик Абду. Его ждали. Очень ждали.

Откровение мешало Абду. Оно давило изнутри и заставляло переживать. Абду не знал слов, описывающих,  что он чувствует. Абду вообще знал очень мало слов. Он любил молчать, любил искать следы, любил ждать, затаившись в траве. Но не рассказывать. Но сейчас охотник понимал, что-то изменилось. И что теперь нужны слова, чтобы рассказать как распирает, как жжет нутро слетевший с небес подарок. Он даже оставил копье, ставшее чужим. Оно было слишком тяжелым, чтобы тащить еще и его.

Его деревня располагалась у узкой речки. Несколько ветхих, крытых шкурами пирамид из ветвей больших деревьев. Абду всегда жил здесь. Сколько себя помнил. Его племя сильно пострадало от войн и голода, и поэтому редко могло держать больше двух рук очагов.

- Абду!!! Это Абду!!! Абду идет!!! – дети всегда на страже.   Поляну тут же заполнили страждущие соплеменники. Солнце играло с голодными бликами в их глазах. С искорками надежды, с отсветами ожидания…
- Здравствуй, Абду! – выступил вперед Трухлявый Ствол- самый старый и самый умный в деревне. – Как прошла охота? Почему я не вижу на тебе добычи? Или она настолько тяжела, что ты пришел за нами, дабы позвать принести ее?
- Я увидел буйвола… - начал охотник. Все тут же восторженно зашумели. – Я уже видел свое копье в его сердце – шум практически перешел в овации. – Но потом с неба упало откровение… И вот… – развел руками Абду.
Гомон затих. Радость в лицах людей еще была, но уже не такая неподдельная.
- Я не понял, что на тебя упало? – спросил Трухлявый Ствол.
- Ну это… откровение. Хреновина такая. Если она вдруг падает, то потом как бы уже все… - неуверенно рассказал охотник.
- Оно похоже на большой камень? – спросил старейшина. – на крону дерева?
- Нет. – замотал головой Абду. – ее нельзя потрогать.
- Ааа… Оно похоже на молнию?- догадался Трухлявый Ствол.
- Во во!!! – обрадовано закивал Абду. – в голову как шандарахнуло… стало светло-светло.
- А где буйвол?
- Буйвол… ну это… ушел. Я ведь копье то бросил.
- Ты не попал в буйвола – резюмировал старик. Толпа разочарованно сказала «уууууууу»
- Что значит я не попал??? – возмутился охотник. Толпа тут же обрадовано сказала «ааааааа» - Я его просто выбросил.
Толпа недоуменно стала переваривать услышанное, но лица соплеменников стали какие-то не очень добрые.
- Дык, что же это… мы опять ужинать не будем? И завтракать? – тоненько изрекла Большая Сиська.
Племя возмущенно заголосило.
- Тихо!!! Люди!!! – закричал Абду. – Ведь теперь у меня есть откровение! Это лучше чем буйвол. И кажется теперь я самый умный. Ведь я знаю, как накормить всех!
- Аааа… - наконец понял Трухлявый Ствол. - Твое откровение упало и на буйвола и тебе не понадобилось копье. Так бы сразу и сказал. Где он лежит?
- Да забудьте про буйвола! Охота нас не насытит! Охота это случайность! – Абду было неуютно. Он никогда не говорил так много. А слова вроде находились и казались охотнику убедительными. Но к сожалению, коллектив деревни не убеждался. Все наперебой выкрикивали что-то настолько несогласное с откровением, что Абду начал обижаться.
- Да поймите! – воскликнул он – помните траву, что растет в долине? Из семян этой травы можно печь вкусную еду! Нужно только собрать их побольше. А потом растолочь камнями и развести водой!
Он умоляюще посмотрел на Длинную Ногу, которая без сомнения была бы его женщиной, если бы не одно но – она была женщиной Черного Клыка. Но Длинная Нога не смотрела ласково. Вместе с Большой Сиськой, они, судя по всему, были очень голодными и поэтому громче всех возмущались.
- Что за чушь?!!! Какие семена? Как их можно есть? Как это можно сравнить с окороком буйвола?
Племя, захлебываясь голодной слюной, завыло.
- Ах, вы дети глупых кроликов! Неверующие! Откровение это вам не хрен в очаге! Это ого го!!! – неубедительно продолжал охотник. – Я приведу вас к процветанию! Я уничтожу голод! Я открою торговлю! Зерно это твердая валюта! Как вы не можете понять?!!!
Какой-то дряхлый старикашка, кажется Камень В Моче, шамкая что то невразумительное, ударил   Абду клюкой. И получилось как то больно, и все тут же стали бить бедного охотника, причем старались попасть. Откровение внутри Абду пыталось сохранять невозмутимость, но его носитель нет. Абду с трудом стряхнул с себя неблагодарных соплеменников и отбежал на безопасное расстояние.
- Вы… вы… дегенераты! Вымирающие ископаемые!!! Живите сами в своей темноте!!! – Охотнику показалось, что жителям деревни станет немедленно стыдно, но они словно не слышали и продолжали реально наступать.
Абду махнул рукой и ушел.
Ну сначала он конечно не ушел, а просто шел, но через какое то время когда деревня осталась далеко позади, он ушел достаточно далеко. И не заметил, как попал в засаду. Как обычно в засаде сидели знакомые питекантропы Дрозофил и Дезентерит. Обычно Абду всегда обходил это место, но в этот раз возмущенный поведением односельчан, не заметил довольно примитивной ловушки и попал.
От неожиданности питекантропы выронили дубины. Последний раз в эту засаду угодил деревенский дурачок Смешной Срам. И то, потому что в тот раз слишком плотно запахнулся в кожу быка. Это случилось тридцать лун назад.  С тех пор женщины деревни уже перестали скучать по Смешному Сраму, от которого осталось только то, что дало ему имя (и в правду вызывающее улыбку). Теперь соответствующим образом засушенное оно украшало шалаш питекантроповского вождя.
Абду висел вниз головой и с горечью размышлял об утере охотничьих навыков. Попасться питекантропам – попугаям на смех. Эти тупые подобия людей отличались внушительными размерами гениталий и полным отсутствием воображения. Изобретенная в доисторические времена засада не менялась уже лет сто.

- Хук стру мбамбу! – удивленно удовлетворенно сказал Дрозофил.
- Умба матамба- согласился Дезентерит.
- Вам просто повезло. После откровения я не совсем адекватный – проворчал Абду и тут же понял, что сказал это на чистейшем питекантропском.
Громилы опять выронили дубины.
- Снимите меня отсюда, помет крота вам в рот!!! – потребовал охотник.
- Он говорит на языке правильных людей. – изумленно пробормотал Дрозофил.
- И ругается на языке правильных людей. – подтвердил Дезентерит.
Они дали слабину свитой лиане и охотник упал на землю.
- Давно бы так! Ладно, бывайте… - Абду, покряхтывая, встал и направился мимо. Но мимо не получилось. Дубина сильно ударила его по затылку. И стало темно, но все равно понятно.

Прежде чем открыть глаза, он уже знал что увидит. Страшные рожи. И точно. Страшные рожи. И самая страшная у вождя. Рыло как у свиньи. И вонь.
- Хотите я изобрету мыло? – спросил Абду
Они молчали.
-Колесо… контрацептивы… средство от поноса… - перечислял охотник. Его взгляд упал на жен вождя. – пластическую хирургию?
- Точно. – рыкнул главный. – Он говорит по нашему. Только я все равно ни хрена не понимаю.
- Может он все таки правильный? – предположил один из страшных старейшин.
- Ха, как же! Ты посмотри на его морду ! – рявкнул вождь.
- Хотите я изобрету зеркало? – устало сказал Абду.
- Наверно мы тебя все таки съедим – задумчиво промолвил главный.
- Нельзя меня есть. Во мне откровение.
- Ну и славно! Тогда оно будет и в нас. – вождь кивнул старшей жене. – Разделайте его… И давайте сделаем наконец что-нибудь вкусное. Например, запарим его в пальмовых листьях.
Намерения обступивших Абду поваров, судя по всему были серьезными. Каменные тесаки, слюни и ни одной мысли. Вернее только одна – Есть!
И все таки откровение его спасло. Он телепортировался. Вернее телепортировали его. Он очутился совсем в другом месте, солнечном, тихом и красивом. Рядом маячило какое-то полупрозрачное существо, и Абду уже знал, что это дух.
- Это ты меня спас?
-Угу. – ответил дух.
- А ты дух чего?
- Я просто дух.
- Это ты дал мне откровение?
- Нет. – усмехнулся бесплотный. - В лучшем случае я могу помочь советом, Откровения это сфера Высших.
- А почему ты меня спас?
- Ты попросил.
- Да я вроде не просил…
- Откровение развивается в тебе. Оно становится все больше и сильнее. Ты овладеваешь бессознательным. Ты бессознательно воззвал…
- А ты типа дух-хранитель?
- Аха… типа.
- Ну и что мне делать с этим откровением? Из деревни меня выгнали, питекантропы вообще мной закусить хотели… Я говорю слова, которых никогда не знал, и знаю то, чего никогда не делал.
- Ну, таков удел всех носящих откровение. Их гонят, не понимают. Но по замыслу они нужны. Благодаря им цивилизация обретает путь.
- Знаешь, у меня сложилось впечатление, что цивилизации нужно только одно – жрать!
- Тогда придется накормить голодных.
- Ладно, я понял. Только сначала я бы и сам чего-нить поел. Пока, дух!
- Будь здоров. – и бесплотный растаял.
***

- А еще говорят у него три головы. И все умные. И все он знает, все видит, все ощущает, все предсказывает…
- Три головы! Батюшки… Это ж как же так?
- А вот так! Правда, увидеть их можно только внутренним оком. А так если смотреть по нормальному, то и голова одна и вообще на человека похож.
- Слушай, а может ну его… а то еще попросит кровь нашу выпить. Сами как-нибудь разберемся. Боязно мне что то в эту пещеру заходить.
- Нет уж. Зря что ли тащились?
- Входите!
Темные своды пещеры освещал огонь очага. Заросший бородой и космами человек помешивал ложкой в глиняном сосуде.
- Что пришли?
Один из вошедших упал на колени.
- Бьем лбом… эээ … челом, великий умный!
Второй подумал и тоже упал на колени.
- Да… бьем!
 - Знаю зачем пришли, - вяло сказал Абду.- устал я от ваших проблем дурацких.
- Так ведь не корысти ради!!!
- Корысти, корысти! Именно корысти ради!
- Да какая уж тут корысть?!!! У нас племя прогрессивное! А енти соседи консерваторы. Они до сих пор шкуры костью скребут. Не признают кремневых… махи… эээ.. модернизаций. А место в долине занимают. Не дают поля сеять. На прошлой луне по овсу на мамонтах покатались. Девок наших таскают… житья нет. Изведи их, а… умнейший!
- Девок значит таскают – как то тоскливо произнес Абду.
- Таскают! Еще как таскают. Прошлого дня у Зеленой Сопли невесту увели. Прям из под носа.
- Как там Длинная Нога? – дрогнувшим голосом спросил бывший охотник. – уже сменила имя?
- Давно уже. Сейчас она зовется Рыхлое Тесто.
Абду подул на ложку, осторожно хлебнул ее содержимое, поморщился.
- Ладно, изведу – согласился он.
- Спасибо тебе умнейший! – просители снова упали на колени. - Оплата как обычно?
- Нет. Не как обычно. Дело трудное. Племя извести – это вам не блох вывести. Тут особая плата нужна. Дочь свою приведешь.
- Помилуй, умнейший! Земляничку мою, кровинушку… не губи!!! Пожалей… две коровы!!! Две!!! Три!!!!
- Я сказал. Дочь приведешь! – грозно изрек Абду. – Убивать не буду. Наоборот. Завтра чтоб здесь была!
***

- Садись. В ногах правды нет. – Абду с интересом рассматривал завернувшую себя в шкуру бизона девушку. Она неловко уселась на пол.
- Когда мылась последний раз?
- Две луны назад. – ее голос слегка хрипловатый из-за волнения вдруг породил в Абду приятную вибрацию.
- Знаешь, в будущем люди будут мыть себя по два раза в день. И в каждой хижине будет искусственный водопад с горячей водой.
- Зачем?
- Чтобы не вонять как ты – не сдержался мудрейший.
Девушка испуганно обнюхала себя.
- Да вроде домом пахну…
- Вот именно. Домом. – усмехнулся Абду. – пошли на реку.

Теперь она пахла бизоньей шкурой. Пора изобретать хлопок, подумал морщась Абду, ну или на худой конец лен.
- Мне нравится твое имя. Земля-ника… Оно означает победу земли. В нем свежесть трав и вкус природы. В нем сладость и сочность…В нем любовь.
Она пожала плечами.
- Имя как имя. Я думала, оно означает ягоду. Когда семя отца еще не попало в мать, он рассказал ей, как наткнулся на поляну, полную земляники. Он объелся сам и принес в деревню столько, что даже хватило на варенье по твоему рецепту.    
- Еще совсем недавно племя питалось почти сырым мясом. А теперь вы растите овес разводите коров и варите варенье… а в будущем – Абду внезапно вошел в пророческий транс, - в каждой хижине будут такие белые погреба, в которых пища может храниться долго, не портясь. И даже молоко. Правда, продукты будут не такие полезные…
Девушка с трепетным уважением посмотрела на бывшего охотника.
- Ты велик, мудрейший! Ты заставил уйти целое племя врагов– сказала она с вибрирующей хрипотцой.
- И на что ты готова ради мудрейшего?
- На все!- самоотверженно и твердо ответила Земляника.
- И даже на оральные ласки?
- На оральные?... – испуганно переспросила она.
- Так я и думал. Ладно, забудь!
***

- Ты знаешь, я подозревал, что у откровения могут быть побочные эффекты, но не думал, что такие…
- Но ведь так не бывает… Даже огонь загорается от трения.
- Да да… а от огня даже глина становится твердой как камень… Но увы, кажется не в моем случае.
- Ты самый удивительный человек на свете – уважительно сказала Земляника. – у нас в деревне таких нет. Нет, ну не может быть! Давай я еще раз попробую!
- Хватит. Это бесполезно. – печально сказал Абду. – я обречен впечатлять своим откровением и ничем более.
- Ой, неужели ты расстроился из за какой-то невоспрявшей морковки?
- Да, возьми меня духи! Расстроился! Еще как!!!
- Ты дороже мне всех морковок на свете! Да и кому они нужны?!
Абду долго смотрел на огонь в очаге.
- Странно, сейчас это кажется полным бредом, но в будущем, таких как я безморковных будет очень много. А женщины наоборот станут получать от этого удовольствие…
- Да это действительно бред. Какое уж тут удовольствие. Дотерпеть бы. У нас в деревне женщины это страшно не любят. Как хорошо, что ты ко мне не будешь приставать!
Абду тяжело вздохнул.
- А хотел бы между прочим. Да вот не могу.
- Я такая счастливая!!!
***
  
Абду пришел к тому самому болоту. Он устал, ноги болели, в глазах не было резкости. Но буйвола он увидел. Громадная туша еще ворочалась в зеленой жиже, пытаясь выбраться, но в этих движениях уже жила обреченность. Абду встал поустойчивее, встряхнул руками, поднял копье.
Очи буйвола раскрылись и оказались темно-синими и человеческими.
- Пришел убить? – услышал Абду на краю сознания.
- Да.
- Зачем? За что?
- Хочу все вернуть. В бездну откровение! Я перестал быть охотником. И перестал быть мужчиной.
- А я думал, ты другой. Я думал ты поможешь. – промыслил в нем буйвол.
- Я хочу быть прежним. Хочу быть как все! – закричал человек и метнул копье.
Кремниевое острие распороло огромного быка легко, будто воду. Очи помутнели и погасли. Вонзенное древко завибрировало, и по спирали вдоль него вышла жизнь. Небеса возвращались на место.
- Зря – произнес кто-то за спиной.
Пустой как выжитая туча, Абду повернул голову, но никого не увидел.
-Зря! – завыло все впереди и по обе стороны рук. – Зряяяя!!!
Но Абду не видел. А потом и перестал слышать. А уже совсем прозрачный дух-хранитель, освобожденный и немой, устало махнул своей сутью.

Обляпанный грязью, присыпанный пылью, просоленный потом Абду ворвался в пещеру. Земляника спала. Он сорвал бизонье одеяло и со сладким всплеском вонзился в розовое и податливое. Она проснулась и сжалась, а он долго вытекал, уже тоскуя о том, что не знает, почему бывает роса и почему не бывает цветов на песке. И снов он потом не видел. Просто храпел, а рядом плакала Земляника. А внизу в долине ей вторили дети, кричали женщины, умирали мужчины, горели хижины. Племя красных раковин возвращалось всерьез и надолго.

 
 
Гарянин Дмитрий (с) Нибелунги (с) 2006-2014