посмотреть больше гороскоп совместимости она-телец он-лев гороскопы гороскоп павла мой гороскоп на пятницу стрелец больше информации гороскоп совместимости рака и козерога по этой ссылке гороскоп здоровья на 2016 козерог зодиакальный гороскоп ссылка совместимость гороскопов любовный гороскоп гороскоп телец персональный гороскоп гороскоп на сегодня и завтра дева гороскоп овен женщина любовный козерог самый точный гороскоп гороскоп совместимости женщина-рыба мужчина - рыба гороскоп 2016 года крыса скорпион гороскоп на сегодня лев в журнале посмотреть больше гороскопы на сегодня для близнеца и весов гороскоп любовный близнецы на 2016 год гороскоп на совместимость рыба скорпион гороскоп козерога для детей мальчик гороскоп на весь год без регистрации близнецы гороскоп совместимость в сексе посетить страницу гороскоп подробнее на этой странице гороскоп совместимости гороскоп совместимость овна мужчины и близнецы женщины посетить страницу источник гороскоп для близнецов на любовь весы водолей рак гороскоп 2016 гороскоп год обезьяны козерог сексуальный гороскоп гороскоп козерога дракона на 2016 год гороскоп знака гороскоп на 2016 год скорпион козерог любовный гороскоп для змеи на 2016 год составление гороскоп скорпион посмотреть еще гороскоп любви читать журнал оракул гороскоп на весь 2016 год продолжить чтение по этому сообщению гороскоп для дева на сегодня персональный гороскоп гороскоп год обезьяны дева год обезьяны гороскоп мужчина телец змея привожу ссылку гороскоп скорпионов про любовь на 2016 год тигр дева смотрите подробнее гороскоп козерога гороскоп совместимости гороскоп совместимости на этой странице гороскоп лев совместимость телец-мужчина лев-женщина гороскоп мужчина - дева женщина дева посмотреть еще васелиса володина ее гороскоп основываясь на этих данных адрес гороскоп гороскоп овен на выходные гороскоп совместимости любви дева и лев гороскоп на 2016 рак коза совместимость гороскопов рыб и львов ваш персональный гороскоп на день гороскоп павла точный гороскоп на 2017 овен гороскоп на 2017 года женщина козерог
 
пошли голубя главная  
вести с туманов
 
песни
 
нибелунги-музыканты
 
рассказы нибелунгов
 
гостевая книга
 

сказки

  миниатюры   рассказы  
   
 

О звонаре и художнике
О кобеле Дениске
О звездном смотрителе
О роли пука на романтическом свидании
О сексе на белом рояле
О бегстве и возвращении
О глазах ангела
О человеке и русалке

О флюидной асексуальности
О часовщике Иваныче
О пересечении судеб
О Галатее Василике
О Валеркиных ивах
Про оборотня Гришу («готишная» новогодняя бармалейская быль)
Про Тимину любовь
Об откровении Абду
Про тату-мастера

   
   

О звонаре и художнице (история, рассказанная под Оптинский перезвон)

Она сидела на прежнем месте, старательно вглядываясь в потертый этюдник. На его невидимой стороне она неторопливо творила «что-то»,  и Тихону казалось, что перед каждым движением кисти, она смотрела на него.  Голубая ветровка, синие джинсы, и бирюзовая косынка…
«Ишь, все в цвет. И не придерешься. – подумалось Тихону. Ему вдруг захотелось посмотреть ей в глаза и узнать, каких красок намешал в них создатель… - Вот только с колоколенки спущусь и посмотрю… ох… Господи, помилуй!
Тихон, опомнившись шумно выдохнул, и, крестясь, поклонился колоколам. 
- Да вси услышат звенение его или во дни или  в ночи и возбудится к славословию имени Святого Твоего. Благослови, Господи!

Тихон взял подвязи и наступил ногой на деревянную педаль, управляющую языком большого благовестника. Колокол задрожал, и грянуло протяжное «до». Когда звук, ушедший в пространство перешел на вибрирующий шепот, Тихон нажал на педаль еще раз, а потом еще… а затем его руки привели в движение малые и средние колокола, и в небо умчались звенящие и разбивающие пасмурные облака волны.
Исполнив звон, Тихон любовно погладил блестящие бока благовестников, вновь перекрестился и начал спускаться вниз.

Художница сидела в отдалении немного в стороне от главного входа в храм, и Тихону подумалось, что, пожалуй, она нашла самый выгодный ракурс. Храм величественно позировал в статусе «полупрофиль - полуфас», и сквозь клочья развеянного тумана солнце  уже подсвечивало золоченные купола.  Тихон обошел подворье и, стараясь не особо таиться, вышел на художницу с невидимой стороны этюдника. И замер. Под вязью переливающих мазков он увидел песню. Его песню. Песню можно было увидеть. Там были колокола и руки, управляющие их благодатной дрожью. И небо звучало, и в нем был он сам, грешник звонарь… Но КАК он там был. Он был такой же частью этой песни. И все серое и коричневое сметалось золотым и синим. И дрожью большого благовестника вибрировал мир... Во славу Его… Господи, прекрасно то как…
Тихон нарочно кашлянул, чтобы выдать свое присутствие, но художница, орудующая звучащей кистью, словно не слышала его.
- Простите…- волнуясь, просипел Тихон. Но она не обернулась.
Он в нерешительности дотронулся до ее плеча и тут же увидел распахнутые серые глаза с изумрудными искрами.
- Простите, я случайно… Ваша работа…. Я не мог не сказать… Это чудо. Она звучит. Я никогда не…
Тихон вдруг заметил, что художница напряженно следит за артикуляцией его губ и понял – не слышит. Потом она что-то сказала, что–то с сириусянским акцентом. Тихон беспомощно развел руками:
- Извините, я не разобрал…
Она показала рукой на колокольню и с вопросительной интонацией произнесла трудноуловимое:
- Вы звонарь?
- Да, - обрадовался Тихон. – Я звонарь! В колокола звоню! Динь-динь. «Господи, вот идиот то»
Художница улыбнулась и внятно повторила – динь-динь.
- Как вам удалось отсюда увидеть это? Услышать?
Она читала по губам и тут же ответила, и он опять не понял ни слова. Но увидел, что она по настоящему красива. И красота эта совсем не броская, яркая, полуденная, а медленно раскрывающаяся, словно неторопливая заря.
- Вы… Вы… как вы узнали, как звучат колокола – Тихон почти прошептал это. Его голос просто исчезал под изумрудными всполохами.
Она посмотрела вверх и посмотрела так, как смотрят в сторону дома командировочные ангелы. Потом вновь показала на звонницу и приложила руку к груди.
- Я слышу.
И Тихон как-то сразу уяснил, что можно видеть пронзительно. До звука.

У нее было удивительное и главное редкое имя -  Надежда. Ей было чуть за тридцать. И она приходила к храму почти каждый день за час до обедни и творила свои звучащие этюды. И всякий раз, когда Тихон смотрел на нее с церковной звонницы, ему казалось, что она смотрит на него. Однажды он решился и пригласил ее с собой, и Надежда улыбнулась так, что он понял, что ему придется водить ее на колокольню каждый день, лишь бы видеть эту улыбку снова и снова. Когда они поднимались вверх, к колоколам, Тихон держал Надежду за руку, а  потом увидел ее глаза, которые увидели мир с высоты его колоколов и, краснея, взял ее ладони в свои вместе с веревочными замками, управляющими ходом  колокольных языков. И вздохнув блеск ее волос, начал наигрывать будничный перебор. И обычная комбинация двузвонов и тризвонов с глубоким басом благовестников в этот раз показалась Тихону музыкой прежде не слыханной. Он знал, что где-то за границами неба, эту музыку подхватили серафимы, и в слоях возникшего озона родилась новая гармония.  «Исполненная Надежды»:- подумалось Тихону. И он так проникся ею, что не сразу понял, что слушает колокола со стороны, что руки его в перезвоне почти не участвуют. Играла Она. Она играла сама. И звонница сверкала исходившими звуками. А внизу благоговейно стояли прихожане, и отец Александр, будто чудо узрев, запрокинув голову, замер со вскинутым перстом для знамения.

Тихон почти инстинктивно отошел на шаг назад. Надежда с легкостью управляла колоколами. Хотя нет, она звенела вместе с ними – аккордами, триолями, переборами. И Тихон, бывший музыкант симфонического оркестра, звонарь-самоучка, захотел упасть на колени и плакать долго, вспоминая себя от начала, прощая и каясь. Лишь бы не исчезла эта взлетающая фигура в голубой ветровке… Лишь бы не кончалась.

Но Она вдруг испуганно бросила веревочный замок и струны и отпустила педали, обернулась, посмотрела как-то сквозь и побежала вниз по ступенькам под затухающую колокольную песнь. Некоторое время Тихон остолбенело смотрел на раскачивающиеся языки, а потом , очнувшись, бросился за ней.

Он не видел перешептывающихся людей, не видел отца Александра, сделавшего движение навстречу. Только голубую ветровку, только бирюзовую косынку… Она бежала быстро, и Тихон почти задыхался и уже понимал, что не сможет догнать ее. И когда его легкие вдруг остались без воздуха, он рухнул на колени и попытался закричать, но только немо открыл рот. Но потом, все свое непонимание тем, что он бежал за ней и тем, что она убегала от него, весь свой трепет от еще гудящих в пространстве колоколов, все свое желание еще раз увидеть эти глаза и эту улыбку, и еще что-то очень настоящее, переполняющее и щемящее – вдруг вышли из него криком в ее спину:
- Надежда!!!

И Она… Обернулась… 

2007

 

О кобеле Дениске
(По мотивам урологических преданий)

Женщины любили Дениску за энтузиазм. Дениска отдавался им со всем пылом своей нестареющей души, с допустимой степенью безрассудства  и изобретательности. Он делал это неспециально. Он просто это делал. С обескураживающей поступательной искренностью, ответственностью и интуитивным знанием механизмов любительского соблазнения.  И женщины раскрывались, подобно доверчивым бутонистым розам. И нежно обтекая каждый лепесток, Дениска вероломно и позитивно добирался до самых затаенных зон и засекреченных глубин и слушал в бергамотовых безднах симфонии полифонических оргазмов.

Дениска не был героем нашего времени. Он не блистал талантами и в подходящий момент в лучшем случае мог процитировать Лермонтова, начиная с отметки «скажи ка, дядя…»  и заканчивая «богатыри, не мы…». Он смутно помнил, что дичь едят руками и к рыбе подают белое вино.  Но зато периодически удивлял своих пассий добротно приготовленным жульеном, скромно умалчивая, что все ингредиенты для этого блюда он высыпал из пакетика «магги». Женщины воспринимали жульен как честную прелюдию и поэтому досрочно засчитывали Дениске «букетный» период.

Несмотря на то что Дениска был перманентно и множественно женат, его принимали за своего в любой холостяцкой компании и, особенно радушно, в холостяцких компаниях женщин. Границы Денискиного вкуса простирались широко. Он одинаково вдохновенно овладевал худыми и полными, маленькими и высокими. Девушки модельной внешности легко сменялись у него «просто интересными» женщинами. И руки, ласкающие различимые только на ощупь нежные бугорки, с тем же влечением переключались на вкусные пятиразмерные пары.

Он занимался этим в подъездах, кинотеатрах, саунах, автомобилях, яхтах, в туристических палатках и на лесных лужайках, в типовых квартирах, гостиничных номерах и в коттеджах. Пару раз он делал это в самолетах и один раз даже на атомной электростанции.

При этом Дениска не был «Мистером Потенция», и в его кабинете не висела бронзовая табличка «7 раз за ночь». Впрочем, у него не было собственного кабинета и на Бандераса он смахивал только общими очертаниями. Но что то в его распахнутых глазах, уверенных руках и волосатой груди заставляло женщин превращаться в истекающие соком пещеры, в которые он как любознательный спелеолог проникал то с торопливым чавканьем, то с медитативным качанием. И когда пещеры пересыхали от многочисленных извержений, Дениска находил силы чтобы побыть нежным еще некоторое время.

Шли годы… И однажды Дениска не захотел. А еще через некоторое время не смог. А потом не захотел опять и опять не смог. А потом он вдруг так устал, что стал буддистом и обрел целомудрие, с тоской вспоминая о безвозвратно прохудившейся репродукции.

Но вскоре он захотел и смог. И снова захотел и снова смог. И снова и опять. И сделал ручкой бодрому толстячку в позе лотоса.

Такой вот он, Денискин дзен. 

2008

 

О звездном смотрителе

Когда я был маленьким, то думал, что ночь наступает, потому что приходят темные облака. Они заполняют небо, и земля погружается во мрак. А утром эти облака разгоняет ветер.
Позже я узнал о вращении планет и космогонических циклах, но всякий раз наблюдая закат, я до сих пор вижу наполняющиеся темным сегментом тучки, подбирающиеся к уставшему солнцу.

Старик Люминдорф называл себя звездным смотрителем. Давно ушедший на пенсию астроном жил на окраине синегорского поселка. Его дом был местом поклонения всей местной детворы. Еще бы, ведь у Люминдорфа на чердаке стоял настоящий телескоп. Огромная труба с линзами, направленная в небо сквозь самодельные створки крыши. Старик называл телескоп рефлектором, и мы произносили этот термин с необходимым трепетом. Это было слово посвященных.

Мне было семь, когда я, набравшись смелости, рассказал Люминдорфу о своей версии смены дня и ночи. Это случилось в магазине. Я подошел к нему в очереди за молоком и без промедления выложил все, что я думаю о коварных темных облаках и убегающем солнце. Старый астроном выслушал меня без улыбки, и эта его внимательность  прибавляла моему выступлению правдоподобной внушительности.
- И еще… Чтобы лучше изучить эти облака мне бы хотелось посмотреть на них в рефлектор. – Я понимал, что, назвав этот термин, я произведу нужное впечатление. И не ошибся.  Люминдорф смотрел на меня с явным одобрением.
- Ну что ж коллега, приходите ко мне сегодня вечером, понаблюдаем ваши облака. Очень любопытно. Очень. Приходите.

Стоит ли говорить, я чувствовал себя обладателем самой вкусной конфеты в мире.
Напроситься к астроному на наблюдения было огромным детским счастьем. Ведь, несмотря на то, что слово «рефлектор» знала вся детвора в округе, посмотреть в окуляр телескопа удавалось лишь избранным.

Помню, я еле дождался вечера. Мне открыла Татьянка- внучка Люминдорфа. Белокурое тонюсенькое создание, как и я поступающее в первый класс в этом году.
- Меня Отто Карлович пригласил. Наблюдать. – объяснил я строго.
- Проходи. Разуваться здесь… Дед, к тебе пришли!
- Замечательно! – раздался из-за стены голос астронома. – Заходите сюда.
Татьянка провела меня на кухню. Люминдорф наливал в термос крепко заваренный чай.
- Ну вот. Теперь мы почти готовы. – Отто Карлович снял очки и подул на стекла.
- Ты знаешь мою внучку?
Я кивнул. Татьянку знали все. Потому что страшно ей завидовали. Она могла смотреть в рефлектор в любое время. И еще я ни разу не смог поймать ее, играя в казаки-разбойники. А всегда так хотелось схватить ее за летящую косичку.
- Ты когда-нибудь прежде наблюдал небо в телескоп? – спросил Люминдорф.
- Нет, только в бинокль.
- Ну и что же тебе запомнилось из увиденного?
- Луна. На луне я увидел пятно, от которого расходятся дорожки.
- Правильно. – одобрительно кивнул старик. – Это кратер Тихо. Знаешь, что такое кратер?
- Да. Это как яма. Когда на Луну падает что-то тяжелое остаются следы.
- Да вы знаток, молодой человек! Сколько вам лет, позвольте спросить?
- Семь. – по взрослому сказал я.

Пожалуй, это была самая жизнетворящая ночь в моей жизни. Что-то очень важное, стократно усиленное посмотрело мне в левый глаз и осталось со мной навсегда. Тогда я не мог объяснить что это. Я не знал, как понять бесконечность и вечность. Не мог описать сверкающее мегапространство бесчисленных солнц. Но все это оказалось во мне. Меня накрыло млечным путем как одеялом и стало уютно и хорошо.

Потом я часто приходил к Отто Карловичу, который постепенно знакомил меня с персонажами неба. Среди застывшего фейерверка я уже находил знакомые очертания. Невидимые линии складывались в созвездия, и было так радостно узнавать их. А произносить названия звезд… В самих звуках солнечных имен было что-то таинственное и вкусное. Арктур, Антарес, Альдебаран, Беллатрикс, Бетельгейзе… Это как есть творожный десерт – произносить «Бетельгейзе»…

Как уверял Люминдорф, я схватывал на лету. Приезжая к бабушке в Синегорье на летние каникулы, я по сути приезжал в домашнюю обсерваторию к старому астроному. У меня уже был собственный телескоп, купленный на отцовскую премию, и мы вели совместные наблюдения в разных секторах.
- Знаешь, что мы ищем там?- однажды спросил Люминдорф, прихлебывая чай из крышки термоса.
- Новые звезды… Кометы… астероиды…- предположил я.
- Эх, мой мальчик,  все это так… Хотя с нашей допотопной техникой очень трудно заметить что-нибудь новое. Мы ищем себя. Там наверху и есть настоящие мы.
- Но ведь мы здесь. – вот чудит старик.
- Да, мы здесь. Но найти себя можно и там.- И он ткнул куда-то вверх, в яркую Вегу.
Увидев мою недоверчивую физиономию, Люминдорф рассмеялся.
- Ты станешь великим астрономом, Галилео. А может, и не очень великим. И может ты вычислишь черную дыру или откроешь что-то новое в диаграмме Герцпрунга- Ресселла. Но самое главное, что может быть, ты найдешь там свою родину. Впрочем, ты поймешь это потом, мой мальчик, потом… Кстати, а как поживают облака, которые заслоняют солнце на ночь?
- Отто Карлович, ну что вы издеваетесь?! Какие облака… При чем здесь облака… - забубнилось обиженно во мне.
- Ну-ну, Галилео… А мне так понравилась тогда твоя гипотеза. И знаешь, что я думаю? Что возможно ты прав насчет облаков. Наверное так же объясняли закат люди, жившие давным давно. А кто сказал, что это были глупые люди?
Чай в крышке закончился, но Люминдорф держал ее в руках.
- Знаешь, чего я иногда боюсь?
- Нет.
- Я боюсь, что когда Вселенная закончит расширяться, она начнет сжиматься. И все будет совсем не так. Я боюсь, что вселенная вновь превратится в маленькую точку, с которой все началось. И я боюсь, что в этой точке будет тесновато. А ты ведь знаешь, как я терпеть не могу галстуки. Они мешают мне дышать.
- А разве вечность не вечна?
- Я не знаю. Но там… - и он вновь указал на Вегу, – кто-нибудь обязательно знает.

Татьянка оказалась настоящей красавицей. С грудью, ногами и глазами как у деда – серыми и внимательными. Она даже не улыбнулась. Просто сказала «здравствуй» и «проходи». И по тому, как она это сказала, мне стало все отчетливо ясно. И от ясности этой – страшно. Словно вселенная остановилась и повернулась вспять к той самой жуткой тесной точке.
- Когда?
- Два года назад.
В обветшалой гостиной было много книг и фотография Люминдорфа в черной рамке. Отто Карлович строго улыбался и был похож на бога.
- Ему ведь девяносто исполнилось. – сказала Таня. - Мы тут посидели, его поздравили, а он перед сном полез на свой чердак. Там его и нашли утром. Просто сердце устало и остановилось. Он все тебя ждал. Каждое лето. Говорил, что ж наш Галилео не едет. 

Я хотел что-то сказать в оправдание, но не смог.
- Ты хоть стал астрономом то? – спросила Таня.
- Нет.
- Значит, правильно, что я телескоп продала. Он вообще то тебе его хотел отдать. Но я даже не знала где ты. И дом я тоже продаю. Чудо, что ты застал меня здесь.

Я написал письмо во Всемирную астрономическую ассоциацию, где рассказал о Люминдорфе, о том, что он до последнего был верен своему делу, что он был прекрасный человек и наставник, и что среди 100 миллиардов солнц обязательно должна быть звезда, носящая его имя.

Ответ пришел довольно скоро. «…Очевидно речь идет об Отто Карле Люминдорфе, известном в научных кругах астрофизике, состоявшем в тесной переписке с Эдвином Хабблом, Весто Слифером, Рудольфом Киппенханом и другими светилами астрономии. Вклад Люминдорфа в изучение спиральной структуры галактик трудно переоценить. Помятуя заслуги О. К. Люминдорфа перед наукой, Совет ВАА еще два года назад принял решение назвать Дзету созвездия Лиры (звездная величина 3,5) звездой Отто Люминдорфа.»

Они словно знали, что это его любимое созвездие. Совсем рядом с прекрасной и безмятежной Вегой.

Я выехал из города, когда начало смеркаться. Я знал, что это будет ясная безоблачная ночь, и луна будет совсем юной, почти невидимой. И никого не будет там, куда я приеду. Так и случилось. Берег созерцательного моря оказался специально пуст. Я разложил туристический коврик на песке и лег лицом к нависшему небу. Мне не нужен был телескоп или даже бинокль. Нужно было просто смотреть, и звезды сначала невидимые проступали из темноты. Все надо мной сверкало, светилось и мерцало.

Вегу найти легко. Центр августовской ночи венчает летний треугольник «Альтаир – Вега - Денеб». И чуть южнее Веги, покоренная ее блеском, скромно подсвечивает Дзета Лиры, звезда Отто Люминдорфа. Я знаю, что вокруг нее вращаются планеты и на одной из них тоже есть море и там можно дышать полной грудью. И там есть маленький мальчик, который сейчас сидит и смотрит, как к его родному солнцу подбираются темные облака…

2008

 

О роли пука на романтическом свидании

Алексей никогда не откликался на Леху. В лучшем случае он отзывался на Лешу и Алешу, но всегда настаивал на своем полном имени. Он брился дорогими платиновыми лезвиями, пользовался увлажняющим кремом и долго, очень долго выбирал себе одежду на грани «я могу себе это позволить». Никто никогда не видел его мятым, нечищеным и плохо пахнущим. Ростки метросексуализма прижились в нем как гладиолусы на дачной клумбе и цвели круглогодично.
За девушками Алексей ухаживал долго и тщательно. Но когда критическая масса врожденного педантизма нарушала романтическое равновесие, происходил не болезненный разрыв, и Алексей вновь был готов к эмоциональному спариванию. Периодически, особо пылкие пассии, вынуждали Алексея форсировать коитусные события, но уже на следующее утро Алексей проходил все соответствующие обследования на предмет ЗПП. Место для его зубной щетки было незыблемым, а его требованиям к меню никак не могли соответствовать девушки, прошедшие курс школьного домоводства.
Как то в одном стильном кафе Алексей встретил Ее. Она пила «махито», красиво расположившись на барном стульчике и слегка раскачивала безупречной ногой дорогую туфельку. На стойке лежала замшевая сумочка явно лондонского происхождения и все такое же лондонское вкусно и интересно обворачивало композицию из длинной шеи, трехразмерной груди и модельной попы. Алексей проартикулировал «сыыыыырррр» и произвел успешное тактическое наступление. Они вышли из кафе вместе и он взял ее под руку. Девушка, очарованная статностью Алексеевских членов и безупречной выделкой его портмоне вела себя податливо и скромно. Алексей проводил девушку до ее элитного подъезда, сказал, что-то про звезды и луну и наклонился чтобы достать ее губы. Она не сопротивлялась и прикрыла глаза. И тут случилось ЭТО. Он пукнул. Нет, это не было похоже на грустное уханье совы или печальное завывание утихающего ветра. Это был зов иерихонской трубы, клич боевого слона, рев пароходной сирены... Это было очень громко, бодро и сопровождалось многотембральным послезвучием. Девушка онемела в руках онемевшего Алексея. Сначала она попыталась сделать вид, что ничего не заметила, потом поняла, что глупо не заметить того, от чего возможно проснулись соседи и попыталась как то пошутить, но не смогла и в конце концов отчаянно рассмеялась. И Алексей побежал... Он улетал от этого смеха, и ему казалось, что земля расступается под ним. Никогда ему еще не было так стыдно. То что он деликатно проделывал в туалете, прошло сквозь контур анатомического усилителя и вышло укрепленное грохочущими децибелами. И это при девушке... И это при ТАКОЙ девушке. Мир внезапно обрушился от произведенного взрыва, и Алексей бежал по его руинам к себе домой.
А на следующее утро он не стал бриться, не погладил сорочку и поймал себя на мысли, что ему совершенно по барабану, где лежит его зубная щетка.

2006

 

О сексе на белом рояле

Все началось с того, что Женечка Бериллов, по кличке Берлиоз, идя на свидание к девушке, наступил на собачью какашку. В отличие от обезглавленного булгаковского героя, Женечка был личностью суеверной и поэтому вхождение в собачьи экскременты посчитал за знамение и с тоской подумал о трамвайных рельсах, непутевой Аннушке и разлившемся масле.  Пока Женечка с упорством бобра долго и тщательно отслаивал гаденькие вязкости со своих подошв, дилемма "идти или не идти" на свидание, решалась в пользу "не идти". И более того, не идти не только сегодня, но и вообще не идти. Совсем. Абсолютно. И никогда. Впрочем, после "отшкрябывания" на ребрах ступенек, отмокания в лужах и шарканья по траве, Берлиоз постепенно перестал ощущать исходившее от полиуретановых подошв зловоние и внезапно подумал о непутевой Аннушке, как о женщине. Затем он вспомнил расстегнутую на одну пуговичку кофточку ждущей девушки и стал позитивно размышлять о перспективах назначенного свидания.
Девушка была одна. В богатом коттедже в черте города. Она ждала именно его, и она ему нравилась, и он нравился ей. И на прошлой встрече в кино, когда он запустил руку под пояс ее джинсов со стороны спины, она на целых 15 секунд позволила его пальцам ощущать ее искрящиеся волнительности. И еще его очень возбуждали ее лодыжки и пульсирующая ложбинка между двумя двухразмерными полусферами.

В общем, перспективы показались Берлиозу довольно дерзкими, и, успокоив себя тем, что маршрут к заветному коттеджу проходит в стороне от трамвайных путей, он решился на "идти". И пошел, не забывая критически обнюхивать собственные шаги.

Позвонив в кованные ворота, он улыбнулся в ожившую камеру домофона и шумно выдохнув, вступил на территорию, вымощенную оранжевой брусчаткой. Она стояла на увитом плющом балконе в шелковом изумрудном одеянии, которое он для себя обозначил как "туника",и призывно улыбалась. Затем она спустилась навстречу и подставила щеку для чмока, и ему сглотнулось, когда он увидел ее неприкрытые ноги.  Он попытался окольцевать ее талию, но она изящно выскользнула и провела его в дом. И первое, что после бьющих во вторую чакру лодыжек увидел Берлиоз в проявившейся  гостиной, был белый рояль...

Коленки, голени, ложбинки и прочие очерченные под шелком элементы как то сразу стали декорациями заднего плана. Рояль, белый кабинетный рояль "Yamaha" гордо солировал в остолбеневшей Берлиозовской сути. Увы, Женечка Бериллов, закончивший на отлично музыкальную школу по классу фортепьяно, никогда не видел настоящего рояля.  Он зажмурился и ощутил себя в белом фраке... Он увидел себя с выражением всепрощающей вдохновенной грусти играющим этюд Шопена. И эта дева в изумрудной тунике стала его Жорж Санд и он посредством виртуозных гармоний рассказывал ей о своем желании растворить шелк и впиться во все что он прикрывал.

Между тем, она взяла его за руку и посадила за стол. На столе наблюдалось ирландское рагу из морепродуктов, вино и сыр с плесенью. И пока открытое темя Берлиоза обменивалось музыкой с космосом, желудок стал принимать креветки и гребешки. Девушка со смехом рассказывала о каких то пустяках, но он не слышал слов. Он видел русого ангела в переливающихся изумрудных крыльях, парящего над роялем на восходящих потоках шопеновского ноктюрна. Но потом креветки стали расщепляться, и в музыке  возникли помехи… Это был зов вскипающей репродуктивности.

Берлиоз некоторое время выбирал между музыкальным диалогом с Жорж Санд и презентацией страсти от главы прайда, а потом решил совместить. Не в силах больше отслеживать перемещения ее ложбинок, он решительно придвинулся к ней и поцеловал в губы… И она тут же сдалась.  Теряя ее шелка и его брюки, они продвигались к роялю и через несколько ахающих движений, девушка уже лежала на полированной крышке инструмента, а Берлиоз превратился в вибрирующую струну. Его несколько смущало, что в маленьких паузах между между «аааа» и «оооо» она говорила: «только не в меня», но шопеновская экспрессия не давала возможности обдумать эти в общем то отрезвляющие слова. Этюд приближался к развязке, нутро рояля ухало звучными унисонами,  девушка кричала, и Берлиоз несколькими мажорными аккордами достиг максимальной амплитуды вибрирования. В этот момент ножки рояля надломились, и он с вавилонским грохотом рухнул под тяжестью финиширующих тел и мощного потока маленьких  берлиозов, которым пришлось десантироваться в стонущие недра.

Музыки больше не было. Они не двигались. Из прихожей, где Берлиоз оставил ботинки, противненько запахло. А из расколовшегося корпуса рояля что-то остаточно звякнуло. И где-то на туманных горизонтах, нехотя, словно по будильнику, начали просыпаться последствия. 

Ребенка назвали Фредерик. Берлиоз утверждал, что у дитя абсолютный слух.
В фирме тестя приходилось заниматься продажами и логистикой, но каждый вечер, идя с работы,  Евгений Бериллов  с грустью наигрывал про себя  номерные вальсы Шопена. Впрочем, во многих местах он безбожно фальшивил. Тот самый рояль сгнил у кого то на даче. А дома о музыке напоминал только маленький тезка великого композитора. 

2006

 

О бегстве и возвращении

Носки… Еще пара носков. Трусы, свитер, футболка… Нет, две футболки, и, пожалуй, трико.
Собираюсь с такой основательностью, будто не бегу, а уезжаю в командировку или погостить куда-нибудь. Впрочем, какое это бегство. Тоже мне, Толстой нашелся. Хотя, от чего бежал классик? К себе или от себя? И я… Зачем бегу, и почему именно бегу, а не ухожу или не улепетываю со всех ног, или стремлюсь во чтобы то ни стало. Прицепился этот термин – бегство… Или лучше вот так – БЕГСТВО.
Все помещается в небольшую спортивную сумку. Неплохо. Убегаю налегке. Я провожу пальцем по книжной полке – нет, это лишнее. Тут нужно что то такое же сильное как нагорная проповедь, но ее невозможно читать. По крайней мере, сейчас, когда готовишься к бегству.
Итак, завтра утром. Никто не знает. Куда, зачем… Просто записка: «Меня не будет несколько дней. Ни о чем не волнуйтесь. Это очень важно». Жестоко оставлять такие записки. Жестоко бежать, когда кому-то нужен. Но не бежать нельзя. Бегство – это словно тебя разбили, ты проиграл и спасаешь то, что еще можно спасти. Многие бежали, чтобы снова вернуться более сильными. Впрочем, другие многие стояли насмерть. Чушь конечно. Просто слова. Насмерть не мой случай. Глупо и бестолково, немудро. Тем более, я убегаю, не туда где легко. И хватит об этом.
Я мысленно пишу инструкцию на завтрашнее утро. Время до 11.30 расписано четкими 30-минутными интервалами. Но все что может произойти после полудня, видится довольно расплывчато. Это время уже непосредственного БЕГСТВА.

***
Девять утра. Мороз. Бурая дверь в лабиринтах миллионки. Закрыто. Я для верности бью ее ногой. Крепость. Все мое продуманное расписание летит к черту. Я выхожу на проспект, полный разбитого снега, торопливых людей и ползущих машин. Все спешат, но бегу один я. Медленно, 100 шагов к перекрестку и обратно в арку. И снова лабиринт дурно пахнущих дверей и бурый вход в логово. Открыто.
Ведьма… Зачем я пришел. Ведь я сам решил, что это нужно. Где-то за стенкой связки дохлых мышей и пауки в банках. Передо мной стол под клетчатой скатертью и цементные глаза, усиленные близорукими стеклами. Тусует карты. Лет 90 наверное, а может и 70, а может и 300. Дает мне колоду.
- Тяни…
Закрываю глаза. Вытягиваю. Она шевелит губами и начинает кидать карты, а потом начинает говорить, скрипуче, словно подыгрывая своей бурой двери. Зря пришел. Она скрипит все что я знаю, но как-то по другому. Как-то страшно. И нужно встать и бежать прямо сейчас. Пока не закончилась эта флюрография. Но я сижу и слушаю. А где-то начинает тикать бомба. Успею ли…
Она берет деньги, не считает и идет готовить своих дохлых мышей. А я придавленный грузом цементных глаз, еще говорю «спасибо». Она криво шамкает, и я вновь вижу бурую дверь со стороны лабиринта. Тикает очень отчетливо. Бежать. БЕЖАТЬ… Бегу.

***
И все же я как Толстой убегаю на поезде. Серое плацкартное место и мой участок окна, в котором виден остающийся мир. Девушка идет по перрону и случайно заглядывает в меня. Совсем, совсем не так. Мне бы выпрыгнуть и остаться, просить, умолять «Еще раз так посмотри! Один раз – это очень мало!». Но поезд трогается и, я понимаю, что БЕГСТВО все же состоялось. Под гром межвагонных замков. И все остается там – и ведьма с мышами, и девушка с крыльями под полушубком.

***
На другое утро я понимаю, что бежать это скучно. И голодно. Голодно - потому что я так решил – только вода. А скучно, потому что мир остается, а я продолжаю бежать, и это долго.
Я почти не сплю. Пытаюсь расшифровать диалог колес и рельсов, пульсирующий как бас и заглушающий тиканье бомбы. Изучаю соседей, но как-то лениво. Все время натыкаюсь на висящую на нитке пуговицу и его дырку в правом носке. Бесит, что они постоянно едят и почти не стесняются недоумевать, почему не ем я.
Хочется уснуть, проснуться и понять, что БЕГСТВО кончилось, что оно прошло во сне. Но не спится. Только колеса и рельсы, и чавканье внизу.

***
Город, где самый высокий дом в пять этажей. И снег почти белый и его много. И гораздо морознее и голоднее. БЕГСТВО замедлилось. Уже скоро. Это город, где я родился, вечность назад покинутый всеми, кто мог бы меня в нем узнать. Город у замерзшей реки, без чаек и пароходных гудков, ровный и никуда не убегающий. А мне еще нужно убегать на автобусе к белой колоколенке с золотой луковкой, к монастырю убиенных святых Бориса и Глеба.  Как гласит предание, именно здесь я почти не плакал, в купель погружаемый. Тогда я прожил всего 40 дней, и мне было все равно что делать, лишь бы расти.

***
Он такой, какими их обычно видят режиссеры. Типажный. В черном, седой, с бородой до груди.
- Что тебе, сыне, надобно?
- Освобождения, батюшка, от грехов. – Мелодраматично, согласен, но ведь правда.
- И почему ты сюда пришел?
- Здесь истоки мои. Здесь младенцем меня крестили. Сюда и возвратился.
Он молчит, вздыхает как-то по-стариковски.
- Вот, что, сыне… Переночуешь тут у нас. Встанешь к заутренней, исповедуешься и причастишься. А там поглядим. Давно исповедовался то?
- Давно, батюшка. Никогда.

***
Я в настоящей келье. Три на полтора. Сбитый топчан из досок, распятие, окошко – маленькое и смешное в четыре квадратика и старый тулуп вместо постели.
- Зябко тут у нас по ночам – вспоминаются слова отца Федора.
- Что ж вы не топите то?
- От холода жарче молится.
В «слюдяное» окошко ничего не видно. Но понятно, что за ним февраль и китайские морозы. И еще понятно, что это не тройной стеклопакет. Так… отставить мирские всхлипы. Я начинаю отжиматься от пола. На стодвадцатом разе сдаюсь. Мне почти тепло. Есть почти не хочется. И я вдруг ощущаю какое-то первобытное здоровье, раздеваюсь до пояса и снова отжимаюсь, машу и приседаю. И вправду тепло, но недолго. Одеваюсь, залезаю под тулуп с головой и пытаюсь надышать немного Африки. Африка получается какая то неубедительная. Начинаю дрожать, а ведь только сумерки… Морозко даже еще из избы своей не вышел. Дрожь перерастает в хаотичный тремор. Внутри снова просыпается тикающая бомба…

***
Меня бьют прикладом автомата в грудь и заставляют стоять смирно. И бьют до тех пор, пока затвор «калаша» не лязгает от наиболее сильного удара. Больно и страшно. Очень.

И еще тысячу раз страшно. От момента, когда я совсем маленький просыпаюсь один, от прикосновения канатов ринга, где нужно продержаться три раунда, до вчерашних цементных замуровывающих глаз.

А потом стыдно. Бесконечная цепь стыдов – детских, юных и особенно «стыдных» взрослых. Мне смотрят в глаза обманутые, недоумевающе, беззащитно, как смотрят дети, когда их несправедливо наказывают. И я не могу спрятаться от этой распахнутости. Стыдно невыносимо. А потом приходят недождавшиеся помощи. Их тоже много. И каждый напоминает свои безответные просьбы. И нет ничего непосильного. Все просто.

А вот и нет выхода. Холодный гроб с забитой крышкой под толщей кургана. И кончается воздух. И уже хочется ничего не делать. Хочется, чтобы все быстрее закончилось. И прежде всего, отчаяние залитое до краев. Но приходит бес с головой от рыбы меч и распиливает меня надвое. Он словно знает, что где то внутри, я хотел чтобы было именно так. Чтобы идти в разные стороны, которые кажутся одинаково важными. Чтобы не нужно было выбирать куда идти, и выть от невозможности выбрать.
- Каково? – ржет бес. – Тебе половина и мне половина…

***
Утро все-таки есть. Под тулупом нельзя шевелиться. Иначе дрожь, которую потом не остановить. Я знаю, что лучше не кутаться, а раздеться и двигаться. Движение – это жизнь и тепло. Мышцы просто каменной твердости, но больше от холода. Я отжимаюсь снова и снова чтобы не дрожать. В окне тьма начинает редеть, и становится виден выдыхаемый пар. Внезапно все вокруг начинает вибрировать и сумеречные облака исчезают. Колокола зовут к заутренней. И холод отступает. Вернее, все также холодно, но уже не так страшно.

***
Я встаю под самым куполом и стараюсь формулировать просто и четко. Но купол почему то не открывается.
- А ты вслух попробуй. – слышу я за спиной голос отца Федора.
И я пробую вслух. Сначала осторожно выискиваю правильные слова, а потом я уже за ними не успеваю. И все равно купол не открывают.
- Все сказал? – спрашивает священник.
- Не знаю…
- Значит не все. Хорошо, погодь…
Отец Федор возвращается с ковшом воды. Снимает с груди большой серебряный крест и начинает вполголоса молитвенный монолог, но я ничего не чувствую. Речь монаха становится сильнее и ярче, и мою пустоту заполняет огонь. И его все больше и больше. Отец Федор внезапно направляет крест на меня и с ковша поливает на него воду, и эта вода низвергается мне на голову – студеная и творящая. И с закрытыми глазами я вижу, как надо мной все же открывают купол и пронизывает понимание того, от чего я стою над разверзшимся потолком на коленях в ясных координатах широты и долготы, высоты и низины. Отца Федора уже нет рядом, а дрожь озарения все еще вибрирует во мне. И радостно. Впервые за столько времени – радостно.

***
- Ну что, раздумал в нашу братию вступать? – смеется отец Федор. 
- Раздумал. Видно не судьба. Спасибо Вам, Отче! Вы меня больше чем от смерти спасли.
- Это Бог тебя спас. Любит он тебя. Храни тебя, Господь! – осеняет меня знамением монах, - Ступай с миром, ступай в мир и не греши.
- Знаю, но это труднее сказать, чем сделать…
- А ты не старайся не грешить вообще. А просто не греши в каждый отдельный момент. Поверь, это немножко легче. – опять улыбается отец Федор. – Сердце слушай. Пытайся услышать.
- Эх, долго ли еще пытаться…
- Недолго. Всю жизнь.

***
Мое плацкартное место почти белоснежно. От чистоты выданной простыни режет глаза. Внизу едят соседи и рассказывают анекдоты. И мне смешно и легко. ВОЗВРАЩЕНИЕ. Теперь я знаю, куда возвращаюсь. Дорога похожа на взлетную полосу с уходящими в горизонт посадочными огнями. Не свернуть и не заблудиться.
На одной из станций в вагон входит девушка в позитивной лыжной шапочке и садится на нижнюю полку напротив. Скользит глазами вверх, видит улыбающегося меня и улыбается – горноснежно и близко. А потом достает толстый учебник про какие то линейные функции и расслабленно читает. И вдруг я понимаю – что-то меняется. И смотрю в окно. Где-то из за облаков, где то из за наполненных инеем деревьев, из подо льда реки-попутчицы, из под каждого столба, из под каждой шпалы, из страниц учебника про линейные функции, из под сверкающей наволочки, приходит… весна.

2009

О глазах ангела

Красивая блондинка Вика умела слушать и говорить только нужные слова. Она работала ангелом в реанимации первой городской больницы. Вика встречала вернувшихся после неудачных суицидов и делала все возможное, чтобы вернувшиеся не пожалели о том, что они вернулись.
Люди вешались, травились, стрелялись, прыгали с высоких этажей, но открывали глаза и видели два бездонных волшебных колодца с активированной водой, замешанной с купоросом. Только Вика могла так смотреть… Одновременно нежно и строго, непреклонно и мягко. А потом она пользовалась своим даром говорить нужные слова, и эти слова несли силу для того чтобы Жить. 
Встречая Вику, я постоянно глупо шутил о кривой суицидов; Вика смеялась, а потом просто и внятно рассказывала о какой-нибудь  девушке, которая в 17 лет от несчастной любви выпила концентрированный уксус и теперь калека на всю жизнь и все равно ни на секунду не жалеет, что живет. И я переставал шутить и задавал дурацкие вопросы о ее личной жизни, на что она всегда отвечала, что принца который ей предназначался очевидно не спасли, что она не замужем и вообще привыкла быть одна и по причине своего психотерапевтического настоящего вряд ли это положение изменится. Потом мы прощались, и я смотрел как она, похожая на стройную бригантину пересекала дорогу, словно Атлантику.
Однажды я вдруг понял, что давно не встречал Вику. Я позвонил, и кто-то холодный сказал, что телефон заблокирован, а в больнице сказали, что месяц назад она уволилась. Я спрашивал о Вике всех общих знакомых, и те пожимали плечами. Железная дверь в ее квартиру не открывалась, и ночью в квартире никто не включал свет.
А потом мне приснилась девушка с глазами Вики и ее голосом рассказала, что вдруг она поняла, что ей больше нечего сказать вернувшимся, потому что она не знает, каково быть там, откуда  они приходят. И  она решила это узнать и наглотавшись снотворного ушла… Но никто ее не вернул и не встретил.
- а вообще здесь неплохо, Димка… только было бы лучше, если б мы встретились сейчас на нашем перекрестке, и ты меня о чем-нибудь спросил…
И она заплакала, и я понял, что на самом деле ей очень плохо … попытался ее обнять, но она, закрывая лицо, увернулась и побежала прочь и, я увидел на ее спине свежие шрамы от срезанных крыльев.
В то утро я не пошел на работу, и сразу выпил водки за ее облака.
Через год я проходил мимо того перекрестка. И вдруг увидел Ее. Я даже надел очки, чтобы удостовериться, что это ОНА.
- Вика!!!
И я оказался между двух бездонных колодцев с подсвеченной купоросом водой…
- Вика, ну где же ты была.???  я ведь думал… я ведь… и сон…
А она вдруг обняла меня, прижалась к груди…
- Спасибо тебе…
- Вика, за что???
- За то, что ты меня встретил… - И она долго не отпускала меня, обвив руками, а я осторожно гладил ее по спине…
Потом я узнал, что после неудачной попытки самоубийства Вика почти год пролежала в психиатрической больнице. Коллеги, обсуждая диагноз, разводили руками… и всегда отводили глаза, когда два волшебных колодца пытались рассказать о своей глубине.

2006-2007

Про тату-мастера

Стал я им поневоле. В армии. Кто-то прознал, что я учился в художественной школе, подловив на довольно натуралистичном изображении фемины, смотрящей романтично и при этом без трусов. И пошло поехало – дембельские альбомы, рисунки на память, открытки хэнд мэйд и прочая. А потом один «ветеран» показал как сделать простейшую машинку из ниток, иголки и спичек и попросил набить ему на плече «ДМБ 86-88». Ну, я и набил. Еще и вензелек добавил для красивости. Клиент в восторге, но с тех пор моим главным делом на боевом дежурстве стали «татушки» (кстати, в то время так их никто не называл). Я украшал кожи страждущих сослуживцев розами и драконами, цепями и буквами. О их символическом значении тогда никто не задумывался, а о мистическом попросту не знали, поэтому творил я без страха и упрека. До тех пор пока не обратился ко мне Андрюха Борзых.

Вообще Андрюха был поваром. А еще – настоящим богатырем под два метра ростом и плечами как крылья у боинга. Поваром Андрюха был никудышним. Вкуснее всего у него получались яйца вкрутую (яйца давали по субботам по две штуки на брата, что казалось нам вполне логичным). Но вот все остальное приходилось есть, отключив вкусовые рецепторы. Мы ели и обреченно смотрели в окошко раздачи, где жило заботливое Андрюхино лицо. Это лицо мы неоднократно пытались бить. С ним даже пытались разговаривать. Но бить Андрюху было страшно неудобно, в смысле очень страшно. А разговоры вызывали у него задумчивость. А думал Борзых неторопливо. Мысль приходила к нему откуда-то снизу и пока добиралась до головы, явно теряла скорость.

- Андрюха, ну почему каша то несоленая совсем? – бывало сетовали мы.
- А х…й его знает – басил Андрюха.
- А почему тушенки в каше почти нет?
- А х…й его знает – неторопливо заявлял повар.
Судя по всему, вышеназванный х…й по мнению Борзых был существом крайне компетентным, начитанным и настолько авторитетным, что апеллировать к нему было бесполезно.

Короче говоря, когда Андрюха заслонил собой солнце на моем боевом посту, я не очень обрадовался.
- Димон, татуировку хочу – прогудел сабвуфером повар.
- Две банки тушняка – холодно отрезал я, взвинтив тариф вдвое.
Андрюха кивнул.
- Че хочешь? – теплее спросил я.
- Хочу, значит, факел, который в руке, и чтоб эта рука держала его как бокал с водкой. И надпись над пламенем – За нашу любовь! Но только по-английски.
- А зачем по-английски то?
Борзых задумался.
- А х…й его знает….
Помолчал, а потом все-таки кое-что от себя добавил – Хочу, чтоб ни как у всех.
-Ладно, сделаю. Куда тебе?
Андрюха снял «хэбэшку» и обнажил белое, похожее на бедро, плечо. Я вздохнул и стал набрасывать контуры рисунка. Устный перевод фразы на язык Шекспира и Джаггера затруднений не вызвал. Что тут думать – фо ауэ лав. Но вот письменный… Лингвистической практики у нас тут на заставе не было никакой, ну и жизнь режимная скругляла память как море камешки. Вообщем, сделал я Андрюхе факел с пламенем в лучшем виде и надпись с правильным радиусом. Художественно получилось. Благодарный Андрюха с тех пор тушенки мне в кашу не жалел. И было мне счастье. Правда недолго.

Командир нашей заставы, как и тот пресловутый знайка- х…й мог легко авторитетно с Друзем поспорить. А еще у него жена МГУ закончила.

В тот день построились мы на зарядку. Торсы голые, бицепсы, трицепсы. А товарищ майор решил лично нашу физподготовленность проверить. Вдоль строя прошелся, мы кубиками на животах играем, показываем, что, мол, спортивные, дальше некуда.  А он напротив Андрюхи остановился и смотрит. Недобро так. С прищуром.
- Борзых.
- Я!!!
- Скажи мне, гвардии рядовой Борзых, какой мудила-грамотей тебе татуировку сделал?
Андрюха глазами так – луп луп. А я в небо стал смотреть. Красиво там. Облака. Птички.
- Ну-ну – тут майор многозначительно на меня глянул. – так знай же, Борзых, у тебя три ошибки. В одном слове, мать твою! Навечно!

Ну потом подходит ко мне Андрюха и вопрошающе требует объяснений.
-Че, мол, за х…ня?
- Да х…й его знает – делегировал я полномочия клубу знатоков.
Андрюха засомневался, ибо справедливо рассудил, что за то, что знает эрудированный х…й, я в данном случае тоже несу ответственность. Хоть частично.
- Да гонит наш майор – малодушно не выдержал я. – Сам английского не знает, а выеживается тут на плацу. А у меня по английскому пятерка. Так что все нормально у тебя. Один хрен в твоей деревне девчонки ничего поймут. И все равно все твои будут. С таким то факелом.

Андрюху это успокоило. А я с тех пор с карьерой тату мастера завязал бесповоротно, узрев во взятом в библиотеке словаре, как пишется слово ауэ – OUR.  А Андрюха сейчас засевает поля где-то под Воронежем, растит детей и гордо носит на богатырском плече надпись – FOR OUVER LOVE! И факел как бокал с водкой – не гаснет.

 
Гарянин Дмитрий (с) Нибелунги (с) 2006-2014